Аннотация. В статье на основе анализа не известных ранее архивных источников личного происхождения раскрываются детали военной судьбы новосибирцев — офицеров штаба 49-й кавалерийской дивизии, попавшей в мае 1942 года в окружение в ходе неудачной операции под Харьковом. До сих пор не вводившиеся в научный оборот эго-документы (фронтовые письма, апелляции, обращения в партийные органы, структуры государственной власти, руководящие военные инстанции) позволяют не только восстановить фронтовые биографии воинов-сибиряков, но и реконструировать трагические подробности последних дней жизни многих их сослуживцев. Показана значительная информационная ценность эпистолярных источников для воссоздания малоизвестных событий истории Великой Отечественной войны, для уточнения сведений о погибших, попавших в плен и пропавших без вести советских военнослужащих.
Ключевые слова: эго-документы; фронтовые письма; источники личного происхождения; Великая Отечественная война; Барвенковский котёл; Уманьский лагерь; 49-я кавалерийская дивизия; воины-сибиряки; бывшие военнопленные; Ю.С. Козаченко; Ф.С. Меркурьев; И.Е. Мергинев; Н.С. Хрущёв; Харьков 1942 г.; Красноград; Новосибирск.
Summary. The paper presents a detailed analysis of previously unknown archival sources of personal origin, offering insights into the military fate of the natives of Novosibirsk, staffers of the 49th Cavalry Division, which fell in May 1942 in the encirclement during an unsuccessful operation near Kharkov. The ego-documents (letters from the front, appeals, petitions to party and state authorities, as well as to the top military authorities), which have not yet been introduced into the scientific circulation, allow not only to restore the front biographies of Siberian soldiers, but also to reconstruct the tragic details of the last days of the lives of many of their comrades. The significant informational value of epistolary sources for the reconstruction of little-known events of the history of the Great Patriotic War, for the clarification of information about the dead, captured and missing Soviet soldiers is demonstrated.
Keywords: ego-documents; letters from the front; sources of personal origin; the Great Patriotic War; the Barvenkovo Cauldron; the Uman Camp; the 49th Cavalry Division; Siberian soldiers; former prisoners of war; Yu.S. Kozachenko; F.S. Merkuryev; I.Ye. Merginev; N.S. Khrushchev; Kharkov 1942; Krasnograd; Novosibirsk.
ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА 1941—1945 гг.
САВЕНКО Елена Нальевна — ведущий научный сотрудник Государственной публичной научно-технической библиотеки Сибирского отделения Российской академии наук, кандидат исторических наук (г. Новосибирск. E-mail: helensavv@yandex.ru);
МИНАКОВ Александр Григорьевич — младший научный сотрудник Государственной публичной научно-технической библиотеки Сибирского отделения Российской академии наук, кандидат исторических наук (г. Новосибирск. E-mail: minakov@gpntbsib.ru).
«ПИСЬМА — БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВОСПОМИНАНИЯ, В НИХ ЗАПЕКЛАСЬ КРОВЬ СОБЫТИЙ…»
Судьбы воинов-сибиряков в свете документов личного происхождения
За прошедшие после окончания Великой Отечественной войны 1941—1945 гг. десятилетия опубликовано множество работ, освещающих различные аспекты её истории. Методология военно-исторических исследований со временем модифицировалась: в конце 1990-х годов произошёл антропологический поворот1. С начала 2000-х при осмыслении событий 1941—1945 гг. широко используется такой подход, как изучение «человеческого измерения» войны. Смена парадигмы отечественной исторической науки вызвала динамичное развитие биографики, направленной на изучение судеб непосредственных участников событий прошлого2. В связи с произошедшими изменениями особое значение приобрели документы личного происхождения, или так называемые эго-документы, которые современные исследователи справедливо считают основой исторической памяти3.
Объектом исследования различных аспектов истории Великой Отечественной войны являются письма, обладающие огромным информационным потенциалом. Отмечая источниковедческое значение эпистолярных документов, нельзя не вспомнить слова великого русского мыслителя А.И. Герцена: «Письма — больше, чем воспоминания, в них запеклась кровь событий, это — само прошедшее, как оно было, задержанное и нетленное»4.
Например, фронтовые письма помощника начальника 1 отдела штаба 49-й кавалерийской дивизии старшего лейтенанта Ф.С. Меркурьева, бывшего до войны деканом исторического факультета Новосибирского государственного педагогического института (НГПИ), проливают свет на военную судьбу автора и позволяют восстановить историю соединения с момента его формирования летом 1941 года5. Эта фронтовая корреспонденция является своеобразной летописью военных событий. Она отражает передвижение сибирской дивизии по Восточной Украине, даёт представление о её участии в упорных оборонительных боях осени 1941 года, об успешной зимней Барвенково-Лозовской наступательной операции 1942 года. Весной 1942 года переписка сибиряка с семьёй прервалась. Попытка освободить Харьков в ходе Изюм-Барвенковской операции закончилась трагическим окружением, которое современные исследователи называют «кровавой катастрофой»6, «Харьковским котлом»7. В плотном вражеском кольце оказалась и 49-я кавалерийская дивизия. Несмотря на упорные, героические действия, прорвать окружение и выйти из кольца соединению не удалось.
Масштабы поражения Красной армии в мае 1942 года были внушительны. В директивном письме военному совету Юго-Западного фронта от 26 июня 1942 года И.В. Сталин писал по поводу отставки И.Х. Баграмяна с должности начальника штаба фронта: «В течение каких-либо трёх недель Юго-Западный фронт благодаря своему легкомыслию не только проиграл наполовину выигранную Харьковскую операцию, но успел ещё отдать противнику 18—20 дивизий»8. Такая оценка потерь близка к данным современных российских исследований, согласно которым в мае 1942 года в Харьковском сражении погибли и пропали без вести около 200 тыс. человек9. До сих пор многие детали действий частей, попавших в Харьковский котёл, неизвестны. Судьбы значительной части военнослужащих не установлены. Потомки пропавших без вести в этой битве ведут самостоятельные поиски, в т.ч. и по 49-й кавалерийской дивизии. Так, известен форум, посвящённый дивизии, на сайте «Забытый полк»10.
Среди пропавших без вести был и Ф.С. Меркурьев. В сообщении о безвозвратных потерях 49-й кавалерийской дивизии, хранящемся в фонде Центрального архива Министерства обороны РФ (ЦАМО РФ), указано, что помощник начальника 1 отдела штаба старший лейтенант Фёдор Сергеевич Меркурьев «22.27.5-42 попал в окружение противника вместе с частью на Харьковском направлении, из окружения не выходил, часть расформирована, сведений на него никаких не поступало»11. Подробности произошедшего прояснили письма, которые в феврале 1943 года вновь начала получать семья Ф.С. Меркурьева. Оказалось, что 26 мая 1942 года в одном из тяжёлых боёв офицер был контужен. Убиты и ранены были многие его сослуживцы. Оставшиеся в живых бойцы и командиры 49-й кавалерийской дивизии продолжали героически сражаться. Лишь когда «все средства борьбы иссякли» и немцы полностью перерезали им путь отхода, небольшая группа красноармейцев и офицеров, в числе которых был и Ф.С. Меркурьев, попыталась выйти из окружения12. Эти действия не увенчались успехом: военнослужащие попали в плен и были этапированы в Барвенковский лагерь. Во время погрузки в эшелон для отправки в Германию на железнодорожной станции Лозовая Меркурьеву удалось бежать. На протяжении долгого времени он упорно пытался догнать отступавшие войска Красной армии. Выйти к своим воину-сибиряку удалось лишь в январе 1943 года. Подробности многомесячных скитаний по оккупированной территории он изложил в письмах из госпиталей, где провёл весь 1943 год. В 1944 году Ф.С. Меркурьев, признанный инвалидом 2 группы, вернулся в Новосибирск. Умер он от последствий тяжёлой контузии в апреле 1945 года, за две недели до Дня Победы.
Письма Ф.С. Меркурьева — ценный источник, содержащий информацию о воинах-сибиряках, участвовавших в сражениях Великой Отечественной войны. Они, в частности, позволили прояснить детали военной биографии преподавателя Новосибирского института военных инженеров транспорта (НИВИТ) Иннокентия Ефимовича Мергинева. Автор писем пристально следил за судьбой своего давнего друга, фиксировал его передвижение на фронте: «Видел Кешу. Он был под Харьковом в деле, а оттуда его направили в одно со мной соединение», «Кеша находится со мною. <…> Он живет км в 8 от меня», «Кеша работает теперь так же как я, только в другом месте и на другой должности», «От Кеши — ни слуху, ни духу. С ним что-нибудь случилось» и т.д.13 Согласно документам состоявший в распоряжении командира 6-го отдельного запасного кавалерийского полка младший лейтенант И.Е. Мерчинев (так в документах) пропал без вести14. В то же время имеются данные, утверждающие, что лейтенант Иннокентий Мергинев (Мергенев, Миргенев), записанный также как Викентий Мердинов (Мердипов), командир сабельного взвода 134-го кавалерийского полка 28-й кавалерийской дивизии, погиб в бою или умер от ран (сведения представлены на сайте «Память народа»). Благодаря биографической информации из писем Ф.С. Меркурьева, сопоставленных с архивными материалами, удалось установить, что речь идёт об одном и том же человеке. Попытки Ф.С. Меркурьева установить судьбу И.Е. Мергинева, описанные в письмах, позволили обнаружить в ЦАМО РФ информацию о смерти последнего от ран и месте его захоронения в селе Шопенка Харьковской области15. Примечательно, что И.Е. Мергинев упомянут в списке погибших преподавателей НИВИТ (ныне СГУПС)16, но обстоятельства его военной биографии были неизвестны. К примеру, в издании, посвящённом жизни вуза в годы Великой Отечественной войны, он ошибочно был назван в числе призванных в армию «политруков — преподавателей кафедры “Основы марксизма-ленинизма”»17, в то время как в документах И.Е. Мергинев числился командиром сабельного взвода.
В эпистолярном комплексе Ф.С. Меркурьева приводятся интересные сведения о других сибиряках — сослуживцах по 49-й кавалерийской дивизии: Д.М. Васильеве, П.Т. Урбанове, М.Д. Ческидове, Ю.С. Козаченко. Фронтовые письма в сочетании с документами Государственного архива Новосибирской области и Центрального архива Министерства обороны РФ позволяют уточнить их биографии. Согласно учётно-послужной картотеке ЦАМО РФ техник-интендант 69-го кавалерийского полка 49-й кавалерийской дивизии Дмитрий Михайлович Васильев в мае 1942 года пропал без вести под Харьковом18. Трагично сложилась и судьба командира сабельного эскадрона этого же полка лейтенанта Петра Тарасовича Урбанова, который накануне войны был инструктором Новосибирской кавалерийской школы Осоавиахима19. Он погиб 20 ноября 1941 года и уже посмертно был награждён орденом Красной Звезды20. Капитан Михаил Дмитриевич Ческидов, который согласно письмам Ф.С. Меркурьева в декабре 1941 года был ранен и «надолго, а может быть на совсем» уехал на излечение в Новосибирск, вернулся в строй в другое воинское соединение21. В его автобиографии указано, что после выздоровления он служил заместителем командира 45-го гвардейского кавалерийского полка по строевой части22. По данным ЦАМО РФ, этот полк входил в состав 12-й гвардейской Краснознамённой Донской казачьей кавалерийской дивизии. В сентябре 1943 года М.Д. Ческидов был контужен и по состоянию здоровья уволен из действующей армии в звании гвардии майор. К тому времени он был награждён орденами Красного Знамени и Красной Звезды23.
Частично отражены во фронтовых письмах Ф.С. Меркурьева и подробности фронтовой биографии его бывшего студента Ю.С. Козаченко. Однако более информативными являются другие источники личного происхождения. В фонде Государственного архива Новосибирской области имеется дело Ю.С. Козаченко, которое содержит его письма и обращения в различные инстанции по поводу восстановления утраченного в годы войны партбилета24. Хронология документов — 1946—1956 гг.
До войны Ю.С. Козаченко работал в школах Новосибирска: был преподавателем истории, директором неполной средней школы № 17, а затем средней школы № 78. В июне 1941 года он был призван в Красную армию и назначен в штаб 49-й кавалерийской дивизии. Такое назначение имело основания, т.к. в 1933—1934 гг. Козаченко служил на станции Даурия младшим командиром (предположительно в подразделениях 15-й кавалерийской дивизии)25. Как и Ф.С. Меркурьев, в мае 1942 года старший лейтенант Ю.С. Козаченко в составе 49-й кавалерийской дивизии попал в окружение, был признан пропавшим без вести и приказом Главного управления кадров Народного комиссариата обороны (ГУК НКО) № 0508-43 исключён из списков Вооружённых сил. В 1946 году решение в отношении него было отменено в связи с тем, что «старший лейтенант Козаченко Ю.С. — репатриирован из немецкого плена, прошёл проверку в 1 запасной стрелковой дивизии»26.
Вскоре после возвращения в Новосибирск Ю.С. Козаченко обратился в партийную комиссию при политуправлении Западно-Сибирского военного округа с просьбой выдать новый партийный документ взамен уничтоженного при пленении. Первоначально решение парткомиссии было положительным: она ходатайствовала об удовлетворении заявления о выдаче партийных документов и восстановлении Ю.С. Козаченко в партии. Но вышестоящий орган, а именно партийная комиссия при Главном политическом управлении Вооружённых сил СССР отклонила ходатайство и направила дело на дополнительную проверку. Для повторного рассмотрения дела Казаченко представил большое количество документов, подтверждавших достойное поведение на всех этапах войны: справку о прохождении спецпроверки и отсутствии у Смерш компрометирующих его фактов; характеристики сослуживцев по 49-й кавалерийской дивизии, не участвовавших в Харьковской операции в силу ранений; отзывы бывших военнопленных, находившихся с ним в немецких концлагерях. Примечательно, что среди представленных документов была и характеристика от М.Д. Ческидова, который в послевоенные годы возглавлял Новосибирский городской совет общества Осоавиахим. В ней указывалось, что Ю.С. Козаченко «был смелым, храбрым, чутким и до конца преданным Родине товарищем», «как командир и коммунист выполнял самые сложные боевые операции». Сообщал бывший сослуживец и то, что во время его ранения в одном из боёв Козаченко «не щадя своей жизни под ураганным огнём» сделал ему перевязку, вынес в укрытие и тем самым спас ему жизнь27. Партийная комиссия при политуправлении Западно-Сибирского военного округа сочла все документы убедительными и вторично ходатайствовала о восстановлении Ю.С. Козаченко в ВКП(б). Однако и это ходатайство было отклонено. Борьба за восстановление честного имени воина-сибиряка продолжалась более 10 лет: с мая 1946 по декабрь 1956 года. За это время он неоднократно подавал апелляции в различные партийные инстанции, писал письма руководящим партийным деятелям: А.А. Жданову, Н.С. Хрущёву. В своих обращениях Юрий Степанович подробно описывал трагические события мая 1942 года. Приводим отрывок из его обращения в партийную комиссию при политическом управлении Западно-Сибирского военного округа, датированного 1 апреля 1946 года.
«Заявление: (текст публикуется по современным правилам правописания с сохранением стилистических особенностей. Сокращения раскрыты в квадратных скобках. — Прим. авт.)
Прошу партийную комиссию разобрать моё заявление и выдать мне дубликат партийного билета взамен уничтоженного мною партийного билета в момент пленения, май 1942 г. /Харьковская операция/.
Суть дела:
До Великой Отечественной войны я работал в гор[оде] Новосибирске директором 78-й средней школы, одновременно преподавателем истории СССР. Имею высшее педагогическое образование, окончил в 1940 г. Новосибирский государственный педагогический институт.
В комсомоле состоял с 1928 г. по 1939 г., а в 1939 г. Кагановичским РК ВКП(б) г. Новосибирск был принят действительным членом ВКП(б).
В июне 1941 г. был призван в РККА и зачислен в 49-ю Сибирскую кав[алерийскую] дивизию /сформирована в г. Омске/ в звании лейтенанта на должность помощника начальника 6-го ШО (шифровальный отдел. — Прим. авт.) штаба дивизии.
С первых дней войны был направлен в действующую армию Ю.З.Ф. 6-я армия 6-й кав[алерийский] корпус /корпус Бычковского/, где и прослужил до момента пленения 28 мая 1942 года.
12 мая 1942 г. 49 кд, в которой я служил, получила боевой приказ в районе станции Лихачёвой-Лозовой прорвать линию немецкой обороны, зайти немцам в тыл, взять г. Красноград и отрезать его коммуникации.
12—15 мая 1942 г. после усиленных боёв дивизии удалось прорвать линию обороны и зайти немцам в тыл. А 18 мая заняли окраину г. Краснограда (Конград). Неся большие потери с воздуха и не имея поддержки других частей, дивизия вынуждена отступать к своим частям, но 20 мая целиком была окружена и в течение 8 дней упорного сопротивления, в неравном бою понесла большие потери в людях и технике. В бою 25—26 мая 50% командного состава штаба дивизии были убиты или тяжело ранены. Были убиты: пом[омощник] ком[андира] дивизии подполковник Моргуль28, нач[альник] полит[ического] отдела дивизии Фоминых29, нач[альник] связи дивизии30 и другие.
А 26—27 мая, когда не оставалось снарядов и не было патронов, некоторые командиры кончили жизнь самоубийством.
26 мая в балке шесть кил[ометров] юго-западнее с. Лозовеньки застрелились нач[альник] штаба 69 кп ст[арший] лейтенант Пономарёв31, комиссар штаба дивизии Севостьянов32, командир 69 кп Фёдоров33 и др.
26 мая мной было получено устное приказание от нач[альника] 6-го отдела корпуса ст[аршего] л-т[лейтенанта] Пашкова34 уничтожить всю секретную документацию, что мной было и сделано (все документы были сожжены).
Партийный билет зашил в нижнюю часть брюк. Вся секретная и сверхсекретная документация находилась у меня — т.к. нач[альник] 6-го отд[ела] штаба 49 кд т[ехник]/интендант Ашхинадзи35 был ранен. 26—27 мая вся боевая техника была выведена из строя, подожжена, пушки и пулемёты заклинены, т.к. снарядов уже не было.
27 мая я имел в своем распоряжении группу красноармейцев 13 человек, у которых были винтовки и автоматы, противотанковых средств обороны и гранат не было, патронов осталось единицы, а у некоторых красноармейцев не было и этого.
Немецкая авиация беспрерывно бомбила, танки стреляли прямой наводкой, балка, о которой я описываю, была переполнена трупами убитых и раненых, перевязочных средств не было, вода перемешалась с кровью — это был страшный ужас, когда умирающему раненому товарищу нечем оказать помощь.
28 мая утром при первом налёте немецкой авиации я был тяжело контужен, а за несколько часов до этого получил пулевое ранение в правую ногу. Находясь на поле боя в бессознательном состоянии, я был подобран немецкими солдатами и пленён. Когда я очнулся — то уже был в плену на опушке леса 3 кл[километра] западнее хутора Шопенка.
Из пленённых командиров вывели всех политруков, комиссаров, евреев и расстреляли.
Офицерский состав под усиленным конвоем направили в Умань — Уманьский лагерь. В Умани начались тщательные обыски, боясь, чтобы мой партийный билет не попал в руки фашистам, это было в конце июля 1942 г., я свой партийный билет сжёг на костре в присутствии военнопленного комиссара Николаева, с его слов он до войны был секретарём Ялуторовского горкома ВКП(б)36, другим товарищам я об этом не говорил и никто не знает.
Уманьский лагерь — это могила русских военнопленных. Пленных почти не кормили, поэтому бежать не было возможности, расстреливали без суда и следствия. Умирали от голода и тифа.
Осенью 1942 г. под усиленной охраной отправили в Германию, г. Карлсбад.
Осенью 1943 г. из Германии бежал, был пойман и направлен в Егерский штрафной лагерь, работал в шахте, добывал камень в карьере.
За это время пришлось испытать страшные ужасы фашистского плена, побои, голод, унижение и оскорбление.
Но ничто не могло поколебать меня в вере в победу русского народа и до конца был предан великой партии Ленина — Сталина.
В апреле 1945 г. рабочую офицерскую команду № 10444, в которой я был эвакуировали на юг, в г. Пильзин — как выяснилось позднее, должны были уничтожить русских офицеров при помощи кремации, но не доходя до Пильзина 30 кл[километра] попали в окружение американцев. Немецкий конвой был нами обезоружен и уничтожен, а наша группа в 60 человек перешла к американцам.
Около 14 дней мы жили 30 кл[километра] от г. Пильзин — в деревне [неразб. Виршин/Виршков/Виршкин. — Прим. авт.] в зоне американцев. Всё это произошло 5 мая 1945 г. После 2-х недель по распоряжению генерала по репатриации т. Голикова37 весь офицерский состав, в том числе я, были собраны в русской зоне оккупации в г. Бауцене, 53 кл [километра] от Дрездена и находились в распоряжении Героя Советского Союза — полковника Матвеева. После месячного пребывания, пройдя предварительную спец. проверку, был отправлен на родину в 1-ю запас[ную] Горьковскую дивизию, 7-й зап[асной] cтр[елковый] полк Смоленского военного округа.
В 7-м запас[ном] стр[елковом] полку прошёл спец[иальную] проверку у уполномоченного ОКР “Смерш” 20/X 1945 г. 23 октября 1945 г. на основании приказа Смоленского воен[ного] округа за № 098 был уволен в запас 1 очереди в звании ст[арший] лейтенант с одновременным вручением медали “За победу над Германией”.
10/XI 45 г. приехал к семье в Новосибирск, а 12/XII раб[отал] на Новосибирск[ой] кинокопировальной фабрике зам[естителем] директора фабрики.
Ещё раз прошу Партийную Комиссию разобрать моё заявление и дать мне возможность снова быть членом великой партии Ленина — Сталина.
Я заверяю Партийную Комиссию, что оправдаю это высокое звание чл[ена] ВКП(б).
Моя вина в том, что 26 мая 1942 г. я не застрелился. Это был единственный выход из создавшейся обстановки»38.
Показательно, что Юрий Степанович не только отстаивал своё достоинство, но и защищал память боевых товарищей, незаслуженно причисленных к «изменникам родины». В письме от 8 сентября 1956 года, адресованном Н.С. Хрущёву, Ю.С. Козаченко писал: «Разве 49 кавалерийская сибирская дивизия плохо воевала или там были плохие солдаты и офицеры? Нет. С первых дней войны в районе г. Лисичанска мы одержали несколько крупных успехов, разгромив врага и отбросив его далеко на запад. Вы, Никита Сергеевич, в тот период были членом Военного совета Юго-Западного фронта, а потому знаете, что некоторая часть солдат и офицеров оказалась в плену у врага по независимым от них причинам, к этой категории отношусь и я»39.
В ряде писем в руководящие органы содержались просьбы не только о восстановлении в партии, но и о возможности «работать по специальности, работать учителем». Из-за пребывания в плену на протяжении многих лет у Ю.С. Козаченко были затруднения с занятием педагогической деятельностью40.
Воин-сибиряк трижды (в феврале 1947 г., феврале 1948 г. и марте 1953 г.) получал отказы по причине того, что «с V 1942 по V 1945 г. …был в плену у немцев, и проверить его поведение за это время не представляется возможным»41. Лишь в ноябре 1956 года решением Новосибирского обкома КПСС Ю.С. Козаченко был восстановлен в КПСС с сохранением партстажа с октября 1939 года42. Несомненно, решающую роль в положительном исходе дела сыграла поданная в апреле 1956 года повторная апелляция Н.С. Хрущёву. Возможно, на положительное решение повлияло и принятое 29 июня 1956 года постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей».
Судя по всему, восстановление в КПСС позволило Ю.С. Козаченко полностью реабилитироваться и вернуться к полноценной педагогической деятельности. В дальнейшем он долгие годы успешно работал директором школы № 89 г. Новосибирска43. В 1969 году Ю.С. Козаченко был награждён медалью «За боевые заслуги»44.
Подводя итоги, можно констатировать высокую информативность источников личного происхождения. Фронтовые письма, письма «во власть», автобиографии, в которых зафиксированы малоизвестные эпизоды Великой Отечественной войны, — уникальные свидетельства эпохи. Они играют неоценимую роль в реконструкции военных событий, в воссоздании судеб воинов-сибиряков, внёсших вклад в приближение Победы. В сочетании с другими историческими источниками эго-документы открывают новые грани военных событий, создают более полную картину прошлого.
С учётом источниковедческой ценности личных документов военного времени есть необходимость активизировать работу по их выявлению, всестороннему анализу и введению в научный оборот.
Статья подготовлена по плану НИР ГПНТБ СО РАН, проект № FWZE-2022-0013 «Эго-документы по истории Великой Отечественной войны и других военных конфликтов ХХ века из архивохранилищ Востока России: проблемы выявления, атрибуции и публикации».
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Сенявская Е.С. Военная антропология: опыт становления и развития новой научной отрасли (по итогам первого пятнадцатилетия XXI века) // История и историки. 2011—2012. Историографический вестник. М.: Наука, 2015. С. 88—110; Гладышев А.В. Антропологический поворот в военной истории // Диалог со временем. 2017. Вып. 59. С. 136—150.
2 Стоцкий А.П. Великая Отечественная война как предмет российской биографики // Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России. 2015. № 4(68). С. 16—19.
3 Козлов С.В. Эго-документы в структуре исторической памяти // Библиосфера. 2022. № 4. С. 5—11; Ларионова М.Б. Историческая память и эго-документы // Наука и перспективы. 2019. № 3; Рябова Т.И., Гайлитис В.С. Источники личного происхождения как основа исторической памяти о военном поколении // Современные тенденции развития фундаментальных и прикладных наук: материалы V Всероссийской научно-практической конференции с международным участием. Брянск, 2022. С. 72—75.
4 Герцен А.И. Былое и думы: Детская и университет; Тюрьма и ссылка. М.: АСТ, 2022. С. 331.
5 Савенко Е.Н., Трояк И.С., Минаков А.Г. Письма воина-сибиряка — источник по истории Великой Отечественной войны 1941—1945 гг. // Genesis: исторические исследования. 2023. № 10. С. 96—106.
6 Исаев А.В. Наступление маршала Шапошникова: от победы под Москвой до Харьковской катастрофы. М.: Яуза, 2021. 431 с.; Мощанский И. Сражение под Харьковом: кровавая катастрофа. Боевые действия 12—28 мая 1942 года. М.: Вече, 2009. 144 с.
7 Быков К.В. Последний триумф вермахта: Харьковский «котёл». М.: Яуза-Пресс, 2009. 480 с.
8 Сталин И.В. Cочинения. Т. 18. Тверь: Союз, 2006. С. 293.
9 Быков К.В. Харьковский котел. 1942. Крушение надежд. М.: Яуза; Эксмо, 2007. С. 5.
10 Забытый полк. URL: http://www.polk.ru/forum/index.php?app=core&module=search&do=search&search_tags=49%2B%D0%9A%D0%94&search_app=forums.
11 Центральный архив Министерства обороны РФ (ЦАМО РФ). Ф. 33. Оп. 11458. Д. 80. Л. 104.
12 Государственный архив Новосибирской области (ГА НО). Ф. Р-1441. Оп. 1. Д. 26. Л. 31.
13 Там же. Д. 24. Л. 89, 98; Д. 25. Л. 60, 68.
14 ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11458. Д. 674. Л. 21; Книга памяти. Т. 15. Новосибирск: Новосибирское книжное изд-во, 1999. С. 81.
15 ЦАМО РФ. Ф. 58. Оп. 818883. Д. 69. Л. 168.
16 Москалёв П.И. Этапы большого пути. Новосибирск, 1999. С. 106.
17 Добровольский А.В., Манаков А.Л. НИВИТ военного времени (1941—1945 гг.). Новосибирск: Изд-во СГУПСа, 2017. С. 8.
18 ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 1458. Д. 462. Л. 364 об.
19 ГА НО. Ф. П-48. Оп. 2. Д. 1553; Оп. 4. Д. 661.
20 ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11458. Д. 17. Л. 216; Оп. 682524. Д. 428. Л. 16.
21 ГА НО. Ф. Р-1441. Оп. 1. Д. 24. Л. 98 об.
22 Там же. Ф. П-22. Оп. 5. Д. 6715. Л. 1 об.
23 Там же. Л. 3 об.
24 Там же. Ф. П-4. Оп. 35. Д. 8443.
25 Там же. Ф. П-61. Оп. 2. Д. 4424. Л. 11.
26 ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 563783. Д. 39. Л. 213.
27 ГА НО. Ф. П-4. Оп. 35. Д. 8443. Л. 10.
28 Согласно донесению о безвозвратных потерях заместитель командира 49-й дивизии подполковник Дмитрий Иванович Моргуль «пропал без вести 27.5.42 гг.» (ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11458. Д. 44).
29 Согласно донесению о безвозвратных потерях начальник политотдела 49-й кавалерийской дивизии старший батальонный комиссар Фёдор Николаевич Фоминых был убит на Юго-Западном фронте (ЦАМО РФ. Ф. 55. Оп. 818883. Д. 644. Л. 72).
30 Начальник связи 49-й кавалерийской дивизии капитан Исаак Израилевич Карасик первоначально был признан пропавшим без вести. Позже приказ в отношении него был отменён, т.к. он оказался жив (ЦАМО РФ. Ф.33. Оп. 563787. Д. 5. Л. 79).
31 Согласно донесению о безвозвратных потерях начальник штаба 69-го кавалерийского полка 49-й кавалерийской дивизии старший лейтенант Евгений Иванович Пономарёв пропал без вести между 22 и 27 мая 1942 г. (ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11458. Д. 80. Л. 119).
32 Сведения о судьбе комиссара штаба 49-й кавалерийской дивизии старшего политрука Севостьянова отсутствуют.
33 Сведения о судьбе командира 69-го кавалерийского полка Фёдорова отсутствуют.
34 Начальник 6 отдела штаба 6-го кавалерийского корпуса старший лейтенант Андрей Васильевич Пашков первоначально был исключён из списков как пропавший без вести 27 мая 1942 г. Позже приказ в отношении него был отменён (ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11458. Д. 43).
35 Сохранено написание фамилии как в оригинале. Согласно приказу об исключении из списков начальник 6 отдела штаба дивизии техник-интендант 1 ранга Шлём Лейбович Ашкинази «пропал без вести 27.5. 42» (ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11458. Д. 42. Л. 333).
36 Предположительно речь идёт о Петре Ивановиче Николаеве, партийном работнике из Ялуторовска, после плена репатриированном и проходившем службу в 7-м запасном стрелковом полку (ЦАМО РФ. Ф. 8486. Оп. 137848. Д. 5).
37 Генерал-полковник Филипп Иванович Голиков был уполномоченным Совета народных комиссаров СССР по делам репатриации граждан СССР из Германии и оккупированных ею стран с 4 октября 1944 г.
38 ГА НО. Ф. П-4. Оп. 35. Д. 8443. Л. 84—85 об. Рукопись. Подлинник. Автограф.
39 Там же. Л. 29.
40 Там же. Л. 30.
41 Там же. Л. 21.
42 Там же. Л. 1.
43 НГА. Ф. 382. Оп. 1. Д. 742. Д. 22, 26; Ф. 625. Оп. 1. Д. 182. Л. 30.
44 ЦАМО РФ. Картотека награждений. Шкаф 36, ящик 26.