Аннотация. В статье изложены сведения биографического характера об Одзаки Хоцуми — японском журналисте, работавшем в Токио накануне и в начале Великой Отечественной войны в составе резидентуры «Рамзай» под руководством советского разведчика Рихарда Зорге. Рассмотрены вопросы становления О. Хацуми как ведущего эксперта по проблемам развития внутриполитической ситуации в Японии и её влияния на политику Страны восходящего солнца на Дальнем Востоке, в первую очередь в отношении Советского Союза. Проанализированы причины его сближения с Рихардом Зорге, для которого он стал одним из важнейших источников информации.
Ключевые слова: Япония; Вторая мировая война; журналист; Рихард Зорге; источник; Коминтерн; милитаризм; Одзаки Хоцуми; разведуправление; Рамзай; резидентура; Советско-японский договор о нейтралитете.
Summary. The paper presents biographical information about Ozaki Hotsumi, a Japanese journalist who worked in Tokyo on the eve and at the beginning of the Great Patriotic War as a member of the Ramzai residence under the leadership of Soviet intelligence officer Richard Sorge. The paper delves into the formation of Ozaki as a leading expert on the domestic political situation in Japan and its influence on the policy of the Land of the Rising Sun in the Far East, particularly in relation to the Soviet Union. It also analyzes the reasons behind his close relationship with Richard Sorge, for whom he became one of the most important sources of information.
Keywords: Japan; World War II; journalist; Richard Sorge; source; Comintern; militarism; Ozaki Hotsumi; intelligence agency; Ramzai; field station; Soviet-Japanese neutrality treaty.
ИСТОРИЯ ВОЕННОЙ РАЗВЕДКИ
ЗОРИН Александр Сергеевич — Герой Российской Федерации, генерал-лейтенант, кандидат военных наук
ФЕСЮН Андрей Григорьевич — руководитель научного отдела — заместитель директора Института стран Азии и Африки, кандидат исторических наук, доцент
«…Я ДОСТИГ СОСТОЯНИЯ СПОКОЙСТВИЯ. ЭТО МОЖЕТ ПОНЯТЬ ЛИШЬ ТОТ, КТО РИСКОВАЛ ЖИЗНЬЮ РАДИ СВОИХ УБЕЖДЕНИЙ»
Одзаки Хоцуми — основной источник Рихарда Зорге
О Рихарде Зорге написано огромное количество статей и книг. Практически нет специалистов, не признающих его выдающихся способностей и того, что его разведдеятельность была очень эффективной. Вместе с тем в деле Зорге имеется немало «белых пятен». Основное внимание до недавнего времени было приковано к не разрешённому окончательно вопросу о причинах провала его группы; значительно меньший интерес проявлялся к фигурам его соратников — настолько образ самого разведчика-титана заслонял всё его окружение.
Однако при более глубоком рассмотрении начинают возникать сомнения — нет, не в способностях Зорге, а в объективной возможности сделать в Японии второй половины 1930-х — начала 1940-х годов хоть что-то самостоятельно. То был период расцвета в стране милитаризма и шпиономании, когда за всеми немногочисленными иностранцами велось круглосуточное наблюдение. Этого не избежали и граждане Германии — союзницы Японии. Любой контакт, его участники, их адреса немедленно становились известны тайной полиции Токко и/или военной контрразведке Кэмпэйтай.
Заключённый между странами Оси союз был достаточно формальным; к тому же не будем забывать сомнения самого Гитлера в нужности подобных отношений с «азиатскими недочеловеками». Японцам даже пришлось опускать значительные части при переводе книги фюрера «Моя борьба», в которой арийское неприятие «неполноценных» рас выражалось прямо и непосредственно. Со своей стороны, и многие японские офицеры с презрением отзывались о немцах, считая их всего лишь временными союзниками. То есть Зорге как сотрудник германского посольства и журналист, разумеется, мог вести себя гораздо свободнее сотрудников советского посольства в Токио, но и его жизнь находилась под постоянным присмотром.
Как же он мог получать столь секретную информацию, откуда шли эти сведения, делавшие его без преувеличения самым информированным иностранцем в Японии? Ответ очевиден: успех работы Зорге был достигнут исключительно благодаря наличию у него компетентнейшего источника — Одзаки Хоцуми, вместе с которым он прошёл свой путь разведчика до конца. Они познакомились в Китае и возобновили отношения в Японии; их арестовали с разницей в три дня; их повесили с разницей в сорок минут…
Одзаки Хоцуми родился 29 апреля 1901 года. Его отец Одзаки Хоцума был журналистом, работавшим в различных изданиях и писавшим стихи. Сразу после рождения Хоцуми семья перебралась на Тайвань, где отец получил должность в единственной газете колонии. Поскольку Хоцума знал китайский, его поставили заведовать китайскоязычным разделом «Тайиван нити-нити симпо» («Ежедневного тайваньского вестника»).
Одзаки был ранимым интроспектом: вспоминая детство, он всегда испытывал чувство вины, поскольку его отец стал японским националистом и пытался оправдать колониальную политику Японии в глазах сына. Впрочем, сам Хоцуми подчёркивал иные стороны своей натуры: «Я считаю, что главная и особенная черта моего характера — это открытость. Отчасти она унаследована от матери, а частично возникла под воздействием южного климата Тайваня, где я провёл детство и юность»1.
Его описывали как весёлого, быстрого на решения, общительного юношу. Располагая средствами, он довольно скоро приобрёл вкус к стильной одежде и превратился в настоящего японского дэнди.
В сентябре 1919 года Одзаки был принят в знаменитую подготовительную школу «Итико» на отделение литературы с изучением иностранных языков, прежде всего немецкого. Вместе с ним учились Усиба Томохико (позже он стал личным секретарём премьера Коноэ и пригласил Одзаки в «Общество завтрака») и Мацумото Синъити (журналист, специалист по Китаю; был советником семьи Одзаки во время суда над ним).
В марте 1922 года Хоцуми поступил в Токийский императорский университет на факультет политических наук (отделение юриспруденции). 1 сентября 1923 года случилось Великое землетрясение в Канто, ставшее катализатором убийства корейцев и гонений на коммунистов. Эти события произвели на Одзаки сильное впечатление, и он стал членом «Общества новых людей» в университете.
В марте 1925 года Одзаки окончил учёбу, а в мае поступил в аспирантуру. Перед этим, в сентябре 1924 года он попытался сдать экзамен на должность высшей государственной службы, но неудачно. Больше попыток стать госчиновником он не предпринимал, но решил пойти в журналистику, «так как это давало мне некоторую территорию для нейтральных наблюдений, из которой я мог бы исследовать положение на Дальнем Востоке»2.
В мае 1926 года Одзаки стал работать репортёром токийского отделения газеты «Асахи симбун», но что-то у него не заладилось. В начале 1927 года его перевели в отдел журналов, а в октябре по его личной просьбе направили в китайский отдел осакского офиса «Асахи». Там он нашёл своё призвание, и с этого момента вся репутация журналиста основывалась на его аналитических и интерпретационных способностях. После возвращения из Китая он писал лишь тематические и разъяснительные статьи, а также пространные труды.
Одзаки женился на Хиросэ Эйко, бывшей жене старшего брата, с которой тот развёлся. Надо признать, что Одзаки не был ей верным супругом и неизменно «потчевал» приятелей рассказами о своих похождениях. Возможно, единственной женщиной, которую Одзаки воспринимал как равную, была американская журналистка, писательница, борец за права женщин и освобождение Индии, известная своими публикациями о Китае в период коммунистической революции Агнес Смедли, о которой речь пойдёт ниже.
Вообще поездка в Китай полностью изменила его жизнь. Лучший исследователь жизни Одзаки Хоцуми Чалмерз Джонсон, работавший советником ЦРУ с 1967 по 1973 год, считал: «Если бы Одзаки не поехал в 1928 году в Китай, сейчас он бы, вероятно, подъезжал на автомобиле с личным шофёром к зданию “Асахи” в Юракутё как один из добившихся успеха деятелей, чей псевдомарксистский вокабуляр скрывал твёрдое ядро консерватизма»3.
Для левых революционеров, идеалистов и интеллектуалов китайская революция конца 1920-х была величайшим событием коминтерновского периода, вплоть до Гражданской войны в Испании. Но Одзаки при всём интересе к марксизму и большом количестве знакомых коммунистов так в компартию и не вступил, несмотря на неоднократные приглашения.
Одзаки поехал в Китай в 1928 году, вскоре после того, как Чан Кайши формально образовал национальное правительство в Нанкине (октябрь 1928 г.), и оставался там до 1932 года. Он познакомился с представителями китайской интеллигенции, в частности, с писателем Лу Синем; часто заходил в книжный магазин Zeitgeist, хозяйка которого Вайтмайер в 1930 году свела Одзаки с Агнес Смедли, выполнявшей отдельные поручения Разведуправления РККА и Коминтерна. Там же он познакомился и с «Джонсоном» (Зорге). В 1930 году Одзаки согласился снабжать последнего информацией, чему способствовали события в Шанхае: белый террор, антияпонский бойкот, манипулирование националистическим правительством, битва за Шанхай 30—31 января 1932 года (так называемый Шанхайский инцидент — высадка японских моряков и сражение с 19-й китайской армией).
Не исключено, что решение помогать Зорге было принято под влиянием Смедли: между ними завязались не просто деловые и дружеские, но и глубокие человеческие отношения. Одзаки перевёл на японский язык роман Агнес Смедли «Дочь Земли», причём на титульном листе японского издания стоял литературный псевдоним Одзаки — Сиракава Дзиро. Эта книга вышла в токийском издательстве «Каидзося» в 1934 году.
Близкая подруга Смедли Аяко Исигаки оставила следующее свидетельство: в феврале 1947 года она узнала о казни Одзаки в Японии и сообщила об этом Агнес. По её словам, эта новость стала для Смедли сильнейшим ударом. Она призналась подруге, что Одзаки являлся для неё «фактически мужем».
В международном сеттльменте Шанхая и во Французской концессии жители подчинялись европейским законам, платили налоги европейским странам и находились вне юрисдикции китайской полиции, что в 1928 году весьма привлекало всех революционеров и разведчиков. Другие иностранные державы не поддерживали японцев в Китае, отчасти потому, что западники стали симпатизировать китайцам на фоне явной экспансии Японии на азиатский материк.
Зорге встретился с Одзаки в октябре или ноябре 1930 года; позже их встречи проходили в квартире Агнес Смедли. Одзаки заявлял на допросах, что впервые узнал об «американце Джонсоне» от Кито Гинъити, своего друга, японца американского происхождения, члена Коммунистической партии США.
Одзаки активно изучал языки, знал английский и немецкий, читал по-французски, разбирал латынь, эсперанто и малайский, занимался русским. По-китайски читал свободно, говорил с трудом, но неплохо изучил шанхайский диалект.
Он активно интересовался китайской революцией, но сам лично не принимал участия ни в каких левых действиях, за которые его могли бы арестовать. Если бы он вёл себя активнее среди левых японцев, то стал бы, вероятно, известен японскому консулу в Шанхае как коммунист и был бы депортирован в Японию, как некоторые из его японских знакомых, а также помещён под арест. В этом случае он стал бы бесполезен для Зорге и спокойно дожил бы до преклонных лет.
У Одзаки были друзья в «Тоа Добун» («Ассоциация литераторов Восточной Азии») — Андзай Курадзи, Като Эйтаро, Мидзуно Сигэру, Наканиси Ко и Кавамура Ёсио. Кроме того, важными для него контактами являлись журналисты Ямаками (агентство «Рэнго цусин»), Каваи Тэйкити («Shanghai Weekly News») и Фунакоси Хисао («Shanghai Dayly News»).
Первое, о чём Зорге попросил Одзаки, — помочь ему в поиске японских информаторов, в особенности таких, кто мог бы лично побывать в Маньчжурии и выяснить ситуацию на месте. Одзаки проконсультировался с Ян Лючином, одним из коммунистов — организаторов Лиги борьбы, и тот порекомендовал Каваи Тэйкити (по мнению японских исследователей, авантюриста и провокатора).
Характерно отношение Одзаки к Зорге и к общению с ним: «Говоря конкретно, я не имел возможности точно определить — к какому департаменту относился. Сейчас я впервые услышал, что это был 4-й отдел Красной армии. Во время своего Шанхайского периода я в целом считал, что работаю на Коминтерн, и не знал точно, что работаю на шпионскую сеть» (из допроса судьёй Накамура Мицудзо 16 июня 1942 г.)4.
Судя по собранным издательством «Мисудзу сёбо» четырём томам материалов дела, Одзаки и Зорге предстают интеллектуальными авантюристами. По мнению издателей, Зорге был идеалистом, превратившимся в нигилиста к моменту начала Второй мировой войны. Все его мечты и стремления были разрушены; каким будет его будущее, он не знал. Одзаки не имел никакого опыта пролетарской борьбы и испытывал к массам отстранённое отношение, типичное для японской элиты. У него было больше надежд на будущее; он рассчитывал повлиять на ход событий и изменить судьбу всей Японии. И каждый из двоих являлся безусловным приверженцем идеи победы над фашизмом — если не во имя коммунизма, то по крайней мере ради сохранения и защиты СССР.
Роль Одзаки в работе созданной Зорге организации в Китае была значительной: всего с 21 сентября 1931 года по 1 февраля 1932 года по информации, полученной от Одзаки, в Москву были отправлены 20 телеграмм, из них 11 — со ссылкой на информацию от военного атташе Японии в Шанхае (10 из них были доложены высшему военному командованию СССР).
Внезапно Одзаки получил указание вернуться в Японию. Зорге просил его остаться, но тот считал, что без журналистского прикрытия не сможет работать. Вместо себя он представил замену — Ямаками Масаёси из агентства «Рэнго цусин», однако тот был слишком занят (или сказался таковым), и сменщиком стал Фунакоси Хисао.
Причины отзыва Одзаки из Шанхая неясны. В характеристике для Центра Зорге написал, что «ведомство» Одзаки — редакция — «ему больше не доверяло». Не доверять могли только в том случае, если бы стала известна его связь с Компартией Китая (или людьми, близкими к партии) или же при наличии подозрений о существовании такой связи.
В декабре 1932 года Одзаки попытался восстановить контакты с шанхайской резидентурой и в конце декабря выехал в Пекин для встречи с Агнес Смедли. Результаты их встречи казались многообещающими и позволяли отказаться от услуг Фунакоси, к которому появились претензии уже со стороны резидента «Пауля» (Карла Римма)5. Одзаки отплыл из Кобэ в Тяньцзинь 25 декабря 1932 года; Каваи Тэйкити — немного ранее из Йокогамы. 29 декабря в его гостиничный номер в Пекине пришли Одзаки и Смедли; они обговорили детали взаимодействия и способы передачи информации Зорге или его преемнику. 3 января 1933 года Одзаки отплыл из Тяньцзиня домой.
19 января 1933 года из Шанхая за подписью «Джона» — резидента Сгронского — в Москву была направлена телеграмма, сообщавшая о результатах встречи: «Видались с нашим бывшим шанхайским японским информатором Осаки (запросите Рамзая). Осаки согласился дальше работать для нас в Японии, посылая информацию в Шанхай. Кроме того, привёз для нашей работы двух японцев. Одного связали в Тяньцзине с нашей там резидентурой. Другой остаётся работать в Пекине. Кроме этого, передал нам две связи в Дайрене, которые смогут быть использованы. Надеемся устранить в скором времени легализационные трудности и получить японского информатора для Шанхая. Подробности сообщит вам Пауль в письме с почтой № 1».
Резолюция Я.К. Берзина: «т. Климову. Прошу зайти ко мне вместе с т. Рамзаем».
Вот что об этой встрече докладывал К. Римм в Москву из Шанхая 17 января 1933 года: «Кроме того, в последних числах декабря из Японии в Пекин приезжал наш бывший яп[онский] сотрудник Осака [Одзаки] и встретился там с Агнес, которая нами специально была выслана туда для переговоров с Осака. По дороге [с почтой в Харбин] я встретил Агнес в Пекине и выяснил результаты её переговоров с Осака. Выясняется, что Осака сам согласен возобновить работу с нами. Во-вторых, он нашёл в Японии одного профессора, который в феврале переезжает в Шанхай на год-полтора и которого он рекомендует как своего хорошего друга и знатока японской внутриполитической жизни. С прибытием этого профессора мы намерены порвать связь с настоящим нашим яп[онским] информатором Фунакоси, который за последнее время стал весьма неаккуратным и боязливым в работе. Затем тот же Осака связал Агнес в Пекине с корреспондентом яп[онской] газеты “Асахи” — Каваи [Тэйкити]. Последний является приёмным сыном одного японского отставного генерала, проживающего в Пекине и сохраняющего ещё тесные связи с милитаристскими кругами Японии. Каваи уверен, что сумеет использовать для нас этого старика».
«Каваи, вероятно, сам занимается разведкой для японц[ев]!?» — отреагировал на это замечание в своей резолюции один из руководителей военной разведки Давыдов. И он был недалёк от истины. Во всяком случае, заявление о том, что Каваи являлся приёмным сыном отставного генерала, — полная чушь.
В Дайрэне Одзаки «нашёл двух своих приятелей». Один из них служил в таможне, а другой являлся корреспондентом японской газеты. Оба были «готовы работать с нами». Пауль «решил связать эту группу японских информаторов» с переведённым из Шанхая китайцем-групповодом № 1 («Рудольф»). Связь с ним должна была осуществляться «через молодого японского парня Кавамура», которого № 1 знал лично. Кавамура Ёсио и был тем упоминавшимся выше корреспондентом издававшейся в Маньчжурии японской газеты «Мансю нити-нити» («Маньчжурский ежедневник»), которого «нашёл» Одзаки. Кто-то из перечисленных выше японцев в последующем был включён в агентурную сеть.
Реакция Центра от 2 февраля 1933 года на телеграмму Стронского и письма Римма была положительной, но содержала требование о соблюдении осторожности в отношении привлекаемых к работе японцев: «В отношении Озака и других японцев рекомендуем особую осторожность и тщательность разработки их и проверки как источников, лично не связывайтесь с ними, используйте Агнесу. Разработка их нас чрезвычайно интересует. Давыдов».
Отметим неоднократное перевирание имени Одзаки. Позднейшее использование в шифропереписке токийской агентуры псевдонима Одзаки «Отто», практически совпадавшего с фамилией германского посла в Токио (Ойген Отт), также неоднократно приводило к путанице, которую так никто и не попытался устранить. Доклад «наверх» расшифрованных и переведённых телеграмм, в которых германский посол именовался «Отто», свидетельствовал о том, что лица, отвечавшие за руководство токийской нелегальной резидентурой, владели ситуацией не вполне.
22 июня 1933 года Римм и Стронский доложили об изменениях в положении японских агентов. В их письме содержались и соображения по поводу целесообразности продолжения работы с Одзаки, которому был присвоен псевдоним «Отто» и который в очередной раз был скомпрометирован связями с японскими коммунистами у себя на родине: «в) № 11 /Отто/. Из прилагаемого письма явствует, что № 11 попал под подозрение из-за поддержания связей с друзьями на родине. Насколько это подозрение может оказаться серьёзным своими последствиями, трудно предвидеть. Думаем, что лучше Рамзаю связи с ним не устанавливать, по крайней мере, до полного выяснения положения № 11. С другой стороны, считаем нецелесообразным дальнейшее поддерживание связи с нашей стороны с № 11, т. к. результаты вследствие плохой связи мизерны. Поэтому считаем предложение № 11 встретиться с нами снова в Китае ненужным, дальнейшую связь с ним прекратить, законсервировать дорогу к нему в случае, если вам это понадобится. Просим нас телеграфно уведомить о вашем мнении». «Правильно, — наложил резолюцию Давыдов. — О. во время летних каникул хочет ехать в Шанхай, чтобы встретиться с кем-нибудь из шанхайских работников». За время короткого второго этапа сотрудничества Одзаки с шанхайской резидентурой им было отправлено из Японии сообщение об активизации деятельности Японии в Северном Китае, которое получило оценку «средней ценности». Это был единственный материал, полученный от него. Больше шанхайская резидентура не предпринимала попыток поддержания связи с Одзаки, несмотря на его готовность продолжать сотрудничество.
17 мая 1933 года Смедли выехала из Шанхая в Пекин на поезде, а оттуда проследовала в Советский Союз. Там в санатории она написала книгу «Красная Армия Китая на марше». Поправив здоровье, она короткое время работала в Международном союзе революционных писателей, а в 1934 году вернулась в США, навестила свою семью и отправилась в Шанхай на корабле «Президент Кливленд». 19 октября 1934 года во время остановки корабля в Йокогаме она провела день с Одзаки. Это была их последняя встреча.
Как и любой японец, выезжавший за рубеж, Одзаки ощутил себя в Шанхае свободным от моря условностей, ограничивавших его свободу у себя на родине. В этом «международном городе» можно было чувствовать себя сбросившим значительный груз ответственности, и Одзаки с большой охотой вошёл в новую для себя жизнь. Отношения с европейской женщиной — Смедли, общение с Зорге, которое он вряд ли считал шпионской деятельностью, — всё было внове и тянуло к себе.
Совершенно очевидно, что в Шанхае он не испытывал ощущения личной вовлечённости в разведработу, как позже в Токио. Однако именно «шанхайский период» стал для Одзаки решающим в плане формирования отношения к политическому процессу и своей роли в нём.
«Особенности моей идеологической позиции в последующие годы вытекали из моих наблюдений в Шанхае. Прежде всего, исследуя полуколониальное положение Китая, я пробудил в себе глубокий интерес к национальному освобождению и национальной унификации в этой стране. Во-вторых, я изучил реалии командной позиции Великобритании в Китае и пришёл к выводу, что она является общим врагом как для Китая, так и для всех угнетённых народов в мире… Затем произошёл Маньчжурский инцидент — сигнальный звонок, провозгласивший начало нового века в Восточной Азии… Китайцы ничего не знали о внутреннем положении в Японии: о том, что в Японии несколько лет сохранялось напряжённое состояние, в основном из-за экономической депрессии, и для японцев не виделось никакого выхода из этих трудностей. Они провозглашали единым оглушительным голосом, обвиняя Японию в империалистической агрессии»6.
Одзаки вполне обоснованно считал, что усиливавшаяся империалистическая позиция Японии приведёт её к конфликту с другими империалистическими государствами, что Япония никогда не сможет окончательно победить Китай. По его мнению, спасение Японии заключалось в приведении к власти лидеров, которые проводили бы политику нейтралитета с Европой и дружбы с китайской революцией, а также завязали бы тесные отношения с советской Россией. Поэтому после Маньчжурского и Шанхайского инцидентов он стремился поскорее вернуться домой, чтобы узнать о переменах, произошедших в его отсутствие.
В сентябре 1934 года газета «Асахи симбун» создала в Токио Ассоциацию по исследованию проблем Восточной Азии — полунезависимое исследовательское бюро, аффилированное с газетой. Её целями являлись рассмотрение континентальных проблем в связи со всё более глубокой вовлечённостью Японии в Маньчжурию и Китай и предоставление общей площадки для представителей правительства и промышленности, занятых в азиатской политике.
В 1935 году Одзаки стал одной из центральных фигур ассоциации, а летом и осенью того же года совершил свою третью поездку в Китай. Его влияние резко усилилось с 1935 года, когда в журнале «Тюо корон» начали появляться его первые независимые статьи.
Когда Одзаки согласился помогать Зорге, он был лицом, не известным в политических кругах, и последующий успех операций группы столь же зависел от удачи, как и от решимости её участников. При всех своих способностях Одзаки был удачлив — между прочим, как и Зорге, которому удача улыбалась на протяжении всей жизни, вплоть до 7 ноября 1944 года.
В 1936 году Одзаки участвовал в «Конференции Ёсэмитэ» Института отношений в Тихоокеанском регионе. Она прошла в Национальном парке Ёсэмитэ в Калифорнии и была последней, в ходе которой Япония активно и искренне пыталась повлиять на мировое общественное мнение.
Доклад Одзаки на английском языке «О последних развитиях в японо-китайских отношениях» стал сильной и убедительной презентацией целей Японии в её континентальной политике. Присутствие на этой конференции означало принятие Одзаки в ранг гражданской политической элиты Японии. По пути в Калифорнию на корабле он познакомился с двумя влиятельными фигурами: Сайондзи Кинкадзу (который после войны неоднократно заявлял, что в общении с Зорге Одзаки двигали патриотические мотивы; надпись его рукой была выгравирована на могиле Одзаки в Тама) и Усиба Томохико.
Начиная с 1936 года в Москву из Токио начала поступать действительно ценная информация.
В апреле 1937 года по рекомендации Сасса Хироо из редакторского комитета «Асахи симбун» Одзаки стал членом «Общества исследований Сева», а в июне 1937 года был назначен начальником отдела китайских проблем.
Это общество было основано в ноябре 1936 года стараниями Гото Рюноскэ — близкого друга принца Коноэ Фумимаро. Целью было свести лучших гражданских мыслителей Японии в единую организацию политического планирования высшего уровня. Негласно предполагалось, что в такой организации они сумеют выработать конкретные меры для предотвращения сползания к войне и фашизму, определяя национальные интересы Японии таким образом, что это станет альтернативой унизительному принятию и утверждению действий военных как свершившихся фактов. Главным бенефициаром этой концентрированной интеллектуальной деятельности должен был стать принц Коноэ — вероятно, самый харизматичный японский государственный деятель военного периода, который в 1936 году рассматривал вариант занятия кресла премьера. «Во время февральского 1936 года мятежа военных, который драматическим образом подчеркнул необходимость возвращения в правительство ответственных лиц, Коноэ отказался занимать этот пост. Тем не менее среди гражданских он продолжал считаться “последним козырем”, с помощью которого можно было предвосхитить тотальный захват власти милитаристами; одновременно он не являлся фигурой, совершенно неприемлемой для военных, так как имел безупречное происхождение и являлся откровенным азиатским националистом. “Общество исследований Сева” должно было стать личным ментором и исследовательским органом для этого перспективного знаменосца японского “либерализма” и для конституционного правительства»7.
Вот как оригинально Ч. Джонсон описывает modus operandi (образ действий, лат.) этой организации: «Прежде всего, следует понимать, что члены “Общества исследований Сева” были отчаянными людьми. Общество не представляло собой некий семинар для исследования проблем, влияющих на его участников опосредованно; скорее, оно было сродни заговору, но такому, где заговорщики не осмеливались открывать друг другу свои истинные мотивы. В него входили либералы, ультранационалисты, коммунисты, марксисты, оппортунисты и несколько лиц, игравших исключительно бюрократические роли. У этих людей не было базиса массовой поддержки; для них не было места, где они могли бы найти политическое убежище; они не были свободны даже в своём молчании. Они подвергались прямым атакам со стороны многочисленных экстремистов, требовавших тоталитарного государства и расовой войны в Восточной Азии. Они избрали политику ограниченного сопротивления и в долгосрочной перспективе не имели шансов на успех; каждый из них выбрал этот путь по своей собственной причине».
«Общая ответственность за постигшую эту группу неудачу, — продолжает Джонсон, — обычно (и не вполне справедливо) возлагается на её лидера, Коноэ Фумимаро. Однако, хотя принц Коноэ, несомненно, являлся неэффективным лидером — как в личном, так и в политическом плане, — неуспех его группы не может быть объяснён исключительно его неадекватностью. Более значимыми являлись противоречивые мотивы, которые свели членов группы вместе, особый стиль, в котором они общались друг с другом, и особые политические цели, к которым они стремились»8.
По отзывам знакомых, работа в «Обществе исследований Сева» отнимала у Одзаки много времени и энергии. Он считал, что война оказывает всё большее давление на японское общество и приведёт к социалистической революции. Его главной политической целью было избежание войны: локализация и разрешение Китайского инцидента, мир с Советским Союзом и предотвращение войны на Тихом океане. Однако ирония судьбы состояла в том, что интеллектуалы из группы Коноэ своими заявлениями целей — освобождения от западного империализма и построения новой Азии на основе независимости и равенства — фактически создавали идеологическое прикрытие для японской агрессии в Азии.
Практически все интеллектуалы и преподаватели в довоенной Японии были хорошо знакомы с марксизмом, однако Одзаки заявлял, что к этой теории его привела именно практика: «Меня очень захватила перспектива рассмотрения Китайской Проблемы с левой точки зрения. Отнюдь не занятия марксизмом стимулировали мой интерес к Китаю; развитие событий в Китае заострило мой интерес к марксистской теории»9.
В сентябре 1937 года была опубликована его книга «Китай перед лицом бури», где доказывалось, что японцы не знали почти ничего о современных политических течениях в Китае, а переход к открытой агрессии означал фактическое разжигание китайского национализма. После 1937 года Одзаки уже был уверен в том, что японское военное вторжение на континент радикализировало китайскую революцию, по сути, толкая её в объятия коммунистов.
Зорге передал мнение Одзаки в Москву; сообщил о них послу фон Дирксену и военному атташе Отту. Все — в Японии, Германии и в СССР — приняли к сведению его мнение, но и только; никакого реального воздействия на ход событий оно не оказало.
В 1937 году в Москве было принято решение об отзыве Зорге и ликвидации его резидентуры. Исполнено оно не было, но в течение следующих четырёх лет, вплоть до нападения Германии на СССР, к Рихарду сохранялось предвзятое отношение как к «двойнику». В мае 1938 года помощник начальника отделения Попов в справке, составленной для доклада начальнику Разведупра на резидентуру Зорге, писал: «Отто [Одзаки]. Материалы, присланные Рамзаем от Отто, ценности не представляют. Отто в политическом отношении совершенно нами не изучен, доверием пользоваться не может». Из этих слов вполне понятно, какого рода «аналитика» составлялась военной разведкой тех лет.
В июне 1938 года МИД предложил Одзаки занять пост экономического консультанта в посольстве Японии в Пекине, но секретарь администрации премьера Кадзами Акира предложил ему остаться в качестве консультанта кабинета министров. С июля 1938 по январь 1939 года он занимал офис в официальной резиденции премьера, однако нет никаких свидетельств того, чтобы он использовал этот правительственный пост для выкрадывания военных планов. Он также не занимался формулированием национальной политики. То, что японское следствие называло «шпионскими отчётами Одзаки», представляло собой аналитические записки, отражавшие его личные взгляды и убеждения.
В ноябре 1936 года образовалась неформальная дискуссионная группа личных советников принца Коноэ, ставшего вскоре премьер-министром, и их близких друзей из «Общества исследований Сева» — так называемое «Общество завтрака», или «Общество среды». Его две главных фигуры: Усиба Томохико и Киси Митидзо были молодыми секретарями Коноэ.
В середине 1938 года группа встречалась за завтраком дважды в месяц, а с 1939 стала собираться регулярно по средам. Сам Коноэ не присутствовал, содержание разговоров передавали ему секретари.
Книги и статьи Одзаки, написанные в период войны в Китае, подразделяются на три основные темы: сотрудничество в Восточной Азии, движение новой структуры, развитие китайского национализма. После отставки первого кабинета Коноэ в январе 1939 года Одзаки оказался временно безработным. Первую часть года он посвятил работе над книгой «Проблемы современного Китая», написанной на основе ряда лекций, прочитанных им весной 1939 года в Токийском императорском университете, и известной до сих пор. Как это часто бывает, оценки труда автором и публикой (читателями) расходились: сам Одзаки считал своей лучшей книгой опубликованную в июне 1940 года теоретическую работу «О китайском обществе и экономике». Основной интерес Одзаки вызывали термины «полуфеодальное» и «полуколониальное», часто употреблявшиеся в отношении Китая, а также выяснение условий, при которых можно было бы преодолеть политическую дезинтеграцию в Китае.
1 июня 1939 года Одзаки вернулся на работу в правительство в качестве консультанта департамента Южно-Маньчжурской железной дороги. Позже тайная полиция Токко выясняла всё, что Одзаки узнал в отделениях компании в Токио и Дайрэне. В совокупности с его участием в «Обществе завтрака» это позволяло Одзаки быть в курсе самых секретных решений японского руководства.
Южно-Маньчжурская железная дорога была самой крупной из «компаний национальной политики», прямым инструментом японской экспансии. В 1936 году у неё было более 80 дочерних компаний; она оперировала в тесном сотрудничестве с Квантунской армией. Её отделения получали оперативные планы армии и даже помогали составлять многие из них. В случае войны с Россией Квантунская армия должна была передвигаться по маньчжурским железным дорогам. Одзаки, таким образом, мог легко узнавать о любой необычной концентрации японских войск вдоль границы с СССР.
Головной офис компании располагался в Дайрэне, отделения — в Шанхае, Токио и многих других местах.
Ежедневная работа Одзаки состояла в написании отчётов для политических подразделений исследовательского отдела: «Текущих материалов ежемесячного отчёта» с грифом «секретно». Все они за 1940 и большую часть 1941 года были переданы Зорге (которые он отдавал Мияги для перевода на английский, а затем переправлял в Москву).
В новой должности Одзаки пять раз посылался в командировки в Китай: один — в 1939 году (вместе с Сайондзи Кинкадзу с основной целью: выяснить потенциал китайского сопротивления и поддержки Ван Цзинвэя), три — в 1940 году (в марте — в Шанхай с официальной делегацией на 2-ю конференцию по изучению китайской способности к сопротивлению; в сентябре — в Маньчжурию для наблюдения за 6-м съездом Общества согласия Се хо хуэй; в декабре — в Шанхай для участия в 3-й сессии конференции по потенциалу китайского сопротивления) и один раз в 1941 году (за месяц с небольшим до ареста): 5—6 сентября участвовал в конференции в головном офисе в Дайрэне «Влияние новой ситуации на политику и экономику Японии, Маньчжоу-го и Китая»). Чтобы убедиться, что Квантунская армия не вынашивает сепаратных планов действий против СССР, Одзаки совершил небольшое путешествие по пути домой: проехал на север по железной дороге до Мукдена и Чанчуни и встретился со многими своими друзьями.
Зорге был основным источником информации для германского посольства о силах Квантунской армии; он сообщал сведения, которые японский генеральный штаб не раскрывал даже своим германским союзникам. Получать их он мог исключительно от Южно-Маньчжурской железнодорожной компании через Одзаки.
В тот период наиболее значимыми донесениями в Москву были следующие.
Побег комиссара госбезопасности 3-го ранга Генриха Люшкова в Маньчжурию 13 июня 1938 года. Японское правительство официально сообщило о его дезертирстве 1 июля. Зорге сфотографировал весь отчёт по Люшкову в германском посольстве и в январе 1939 года отправил микроплёнку в Москву с курьером.
Столкновение у озера Хасан (29 июля — 11 августа 1938 г.). Одзаки присутствовал на обсуждениях ситуации, читал отчёты генерал-губернатора Кореи и затем сообщал Зорге, что Япония не имела намерения раздувать инцидент в широкомасштабную войну. Далее Одзаки представил экспертный анализ причин нежелания Японии развивать инцидент: армия концентрировала крупные силы в Центральном Китае для наступления на Ханькоу, и Квантунская армия уже перевела несколько дивизий с севера в регион Янцзы.
Халхин-гол (11 мая — 15 сентября 1939 г.). Логическим результатом локального поражения для Японии должно было стать объявление СССР войны, однако как раз в это время её впервые открыто предал союзник: 23 августа 1939 года без ведома Токио был подписан Советско-германский пакт о ненападении, а 1 сентября германские войска вошли в Польшу.
Одзаки говорил с журналистами, возвращавшимися с фронта, и сообщал Зорге, что принц Коноэ желал избежать войны с Россией любой ценой, а армию сдерживали яростность советских контратак и превосходство в вооружении. Член группы Зорге Бранко Вукелич по приглашению японской армии 3—15 июля побывал на Халхин-голе от агентства «Гавас» и подтвердил информацию Одзаки.
Одзаки получил копию договора между Ван Цзинвэем и Японией за три месяца до образования правительства в Нанкине (30 марта 1940 г.). Он передал его содержание и свой анализ Зорге, который переслал его в Москву. Договор и действия Вана были для Москвы очень важны: если бы Япония достигла действительного компромисса с Китаем и образовала независимое правительство во главе с Ваном, Чан Кайши мог бы капитулировать, высвободив всю армию для нападения на Россию. Однако заключённый договор не создавал для СССР такой угрозы. Он был основан на исходном заявлении Коноэ и оставлял Вана в качестве японской марионетки. Если бы Япония по-настоящему желала завершить Китайский инцидент, ей следовало бы оказать Вану реальную и независимую поддержку. Договор Нанкину такой независимости не предоставлял, и СССР узнал об этом задолго до того, как надежда Вана на Японию стала очевидной для сил китайского сопротивления.
Но, конечно, главной целью Зорге и его сподвижников было предупредить СССР о возможном нападении. Мияги сказал на допросе: «Зорге говорил нам, что, если о нападении на Россию можно будет предупредить за два месяца, то его можно будет избежать дипломатическими манёврами; если за месяц, то СССР сможет сконцентрировать на границе крупные силы и приготовиться к обороне; если за две недели, то можно будет создать первую линию обороны; если за неделю, то можно будет избежать больших потерь»10.
Значительной вехой — как для советско-японских отношений, так и для анализа ситуации с Одзаки и Зорге — стал Советско-японский договор о нейтралитете, подписанный в Москве 13 апреля 1941 года. По мнению Ч. Джонсона, «подписанный Мацуока договор ненамеренно спас Советский Союз от практически неминуемого поражения»11, т.к. в том числе и его наличие позволило Японии развязать войну с США как раз в тот момент, когда для обороны Москвы перебрасывались войска с Дальнего Востока.
Как вспоминал Одзаки, «Зорге ликовал после подписания этого пакта. Он очень беспокоился на предмет реакции Японии в случае нападения Германии на СССР, однако этот договор до некоторой степени отодвинул Японию от Германии. Он воспринял это как дипломатическую победу СССР. После заключения японско-советского пакта о нейтралитете нашим основным беспокойством стало — будет ли Япония придерживаться его в случае вторжения Германии в Россию? Очень скоро после обнародования договора я обнаружил, что в Японии имелось два основных соображения касательно отношений между пактом о ненападении и Тройственным союзом [заключённым 27 сентября 1940 г.]. С одной стороны, так называемая фракция поддержки Оси заявляла, что, поскольку японская национальная политика в отношении Тройственного союза определялась императорским рескриптом, то пакт о нейтралитете не мог иметь перед ним преимущества. С другой стороны, бюрократическая фракция, сконцентрированная в основном в Министерстве иностранных дел, утверждала, что, поскольку Тройственный союз не включал СССР, а пакт о нейтралитете определял новое поле обязательств, то пакту следовало отдавать предпочтение над союзом»12.
В мае в Токио прибыли два специальных германских военных эмиссара для введения посла в курс дела касательно близившейся войны с СССР: полковник Оскар Риттер фон Нидермайер (он сообщил Зорге о неизбежности войны) и подполковник Шоль, направлявшийся в Бангкок на пост военного атташе (он сказал Отту и Зорге, что нападение запланировано на 20 июня). История сообщений Зорге (и других советских разведчиков) о времени начала Германией войны и реакции на него хорошо известна.
Нападение Германии на СССР стало для Японии, так сказать, «вторым предательством», показав, что её союзник предпринимает важнейшие шаги без предварительных консультаций с нею. Тем не менее министр иностранных дел Ёсукэ Мацуока высказался за немедленное вступление Японии в войну с СССР. В критический для Москвы период между началом войны (22 июня) и решением о продвижении на юг (2 июля) премьер Коноэ, несомненно, выслушивал все мнения (в том числе и слова полномочного представителя СССР в Японии Константина Сметанина, неоднократно напоминавшего японскому руководству о не так давно заключённом договоре о нейтралитете). Победила позиция Коноэ, которую своим анализом подкреплял Одзаки: Япония станет продвигаться не на север, а на юг, независимо от действий Германии. Вполне можно допустить, что аргументы Одзаки, чьи доводы и анализ последствий Китайского инцидента оказались полностью верными, усилили опасения и без того осторожного принца. В этом смысле Одзаки оказал СССР неоценимую услугу.
Решение о продвижении на юг было принято на совещании в высочайшем присутствии 2 июля 1941 года. Одзаки выяснил, что Квантунская армия будет рассматривать вариант нападения на СССР лишь при двух условиях: 1) Количественном превосходстве над Красной армией на Дальнем Востоке в соотношении 3 к 1 (что могло стать лишь результатом переброски сил из Центрального Китая в случае полной победы, до которой было очень далеко); 2) Если германское вторжение приведёт к разброду и падению морального состояния в сибирских войсках. (Окончательно японское руководство решило не начинать с СССР военных действий после Сталинграда, но это случилось уже значительно позже ареста Зорге и Одзаки.)
На конференции Южно-Маньчжурской железнодорожной компании в Дайрэне в сентябре 1941 года Одзаки выяснил объёмы запасов нефти у Японии: 2 млн т в частных компаниях, 2 млн т у армии, 8 млн т у флота. Этого количества никак не могло хватить при открытии второго (после китайского) фронта в Сибири и планировавшегося третьего тихоокеанского (против США). Сообщение об этом, отправленное в Москву, также могло до некоторой степени успокоить советское руководство, чтобы не ожидать от Японии удара в спину в ближайшие месяцы.
Не только исследователей, но и практически всех японцев старшего поколения («дело Зорге» вызывает в Японии интерес вплоть до наших дней) интересует: отчего Одзаки стал помогать Зорге в его разведывательной («шпионской» в японской терминологии) работе? Если в первый раз в Китае Одзаки согласился сотрудничать с Зорге в тот период, когда практически любой японский интеллектуал в этой сфере сделал бы то же самое, и не вполне себе представлял, что действует в интересах СССР, то в Японии он уже точно знал, что работает на Москву — неважно, на военные (ГРУ) или политические (Коминтерн) органы. И это при том, что информация об активном желании Одзаки возобновить контакт с советской разведкой в Китае в декабре 1932 года, сильно подпортившая имидж бескорыстного патриота, стала известна совсем недавно… А к 1938 году Одзаки и Зорге уже не просто сообщали Москве о развитии событий, но до известной степени помогали японской стороне принимать решения, которые их шпионская деятельность была призвана раскрывать.
Одзаки пугал своих коллег по «Обществу завтрака» предположением, что Великобритания и США будут приветствовать начало Русско-японской войны, видя в ней способ разом избавиться от двух опасных для них держав. О возможности влиять на события он говорил так: «Где-то в 1939 я встречался с Зорге в токийском ресторане и сказал ему следующее: “В качестве советника по китайским проблемам я обладаю определённой силой убеждения; в кругу моих знакомых имеются некоторые лица, весьма влиятельные политически. Следует ли мне попытаться воздействовать на них с целью усилить оборону Советского Союза?” Зорге отвечал, что это не входило в сферу наших обязанностей и что он очень бы не хотел, чтобы меня сочли просоветским, что снизило бы мою полезность для нашей шпионской работы. Тем не менее после начала советско-германской войны я обнаружил, что даже в Обществе завтрака такие личности, как Усиба, Киси и Мацумото, ожидали падения Ленинграда и Москвы в течение 3—6 недель. Их анализ основывался на убеждении в том, что советское общество разрушится изнутри. Я счёл нужным указать им, что подобная точка зрения являлась упрощением»13.
По каким-то причинам представитель гестапо в германском посольстве в Токио Майзингер сообщил сотрудникам Кэмпэйтай, что Зорге находился в разработке. Весной 1941 года прокурор Министерства юстиции Фунацу Хироси узнал, что Кэмпэйтай держит Зорге под наблюдением. Он сообщил об этом в Токко, где также стали следить за Зорге. Обе службы ещё с 1940 года следили за Одзаки. С июня 1941 Токко стала регистрировать имена, адреса и занятия всех тех, кто приходил к Одзаки в его офис в здании Южно-Маньчжурской железной дороги.
Утром 15 октября отряд тайной полиции Токко прибыл к дому Одзаки в Мэгуро и арестовал его, когда тот находился в библиотеке. Через несколько часов интенсивного допроса он выдал им имя Мидзуно Сигэру, которого арестовали 17 октября. От Одзаки и Мияги полиция узнала имена трёх основных шпионов (Зорге, Клаузена и Вукелича), которых арестовали 18 и 19 октября. В доме Клаузена полиция обнаружила радиопередатчик и кодированные материалы. Третий кабинет Коноэ ушёл в отставку и был замещён кабинетом Тодзё в день ареста Зорге. На протяжении нескольких месяцев Коноэ не верил в полную виновность Одзаки: он считал, что инцидент был косвенным выпадом милитаристов против него лично. Точно так же не сразу поверил в то, что Зорге являлся советским шпионом, германский посол Отт.
«Дело Зорге» было воспринято в Токио как уже третье предательство с германской стороны: если немецкое посольство на протяжении стольких лет не могло выявить находившегося там вражеского агента, который к тому же был личным другом и советником посла, то как такому партнёру вообще можно доверять?
Отчего Одзаки не боялся (или не слишком опасался) раскрытия? Некоторые циники заявляют, что всё дело было в потенциально небольшом ущербе в случае провала. Одзаки (и, возможно, Зорге) мог рассчитывать, что в соответствии с Законом о сохранении мира, принятым до 1941 года, его ожидал лёгкий приговор — небольшой тюремный срок, предусматривавшийся им, считался среди довоенных левых чуть ли не знаком отличия и признания заслуг. Закон же, по которому они были казнены, вступил в действие всего за шесть месяцев до их ареста, когда уже было невозможно ничего изменить. Но этот вариант маловероятен: сам Одзаки никогда не арестовывался до 1941 года, но многих его друзей арестовывали, били, пытали и подвергали всевозможным унижениям ещё с 1928 года, и он не мог не знать, как могут поступать с людьми в тюрьмах, несмотря ни на какие «мягкие» статьи закона.
О том, что Одзаки это понимал, он говорит в письмах: «Я буквально рисковал своей жизнью за свои убеждения и идеологию. Теперь трудно думать об этом вновь — как будто уже раз умер, а теперь вернулся к жизни. Может присниться, что провёл ночь на скале над пропастью, а потом был чудесным образом спасён, однако мучения, испытываемые до того, как окажешься в безопасности, поистине неописуемы. Однако теперь я достиг состояния спокойствия. Это может понять лишь тот, кто рисковал жизнью ради своих убеждений»14.
Два новых закона, по которым осудили Зорге и Одзаки, были введены 76-й сессией японского парламента весной 1941 года внезапно и без обсуждений: Закон по обеспечению государственной обороны 10 мая и изменённый Закон о поддержании общественного порядка 10 марта. Несмотря на суровость, они были нацелены скорее на укрепление тоталитарного правления, чем на поддержание контрразведывательных мер, однако в отношении наших героев с точки зрения следствия оказались очень кстати.
В Законе о поддержании общественного порядка вера в коммунизм определялась как преступление против национальной сущности; это считалось не просто тяжким уголовным преступлением, но чуть ли не богохульством, нетерпимым оскорблением в коллективистском обществе, пронизанном национализмом и резко отрицавшем всё индивидуалистическое.
Так каковы же были мотивы Одзаки для сотрудничества с Зорге? В ходе 21 допроса 7 марта 1942 года Одзаки сказал: «Я с готовностью согласился на предложение Зорге». Эта фраза расстраивает многих сторонников теории «патриотизма Одзаки». Однако, судя по всему, то было обдуманное и самостоятельное решение — редкий случай для человека японской традиции. Конечно, другой вопрос: насколько реалистично он видел грозившую ему опасность, мог ли предполагать такое развитие событий?
В день ареста Одзаки его жена Эйко немедленно обратилась к Киси Митидзо, члену «Общества завтрака», с просьбой узнать — в чём обвиняют мужа? Тот позвонил бывшему однокласснику в Министерство внутренних дел и выяснил, что Одзаки «замешан в коммунистическом деле». 17 октября Таканэ Ёсисабуро, судья Токийского районного суда и одноклассник Одзаки по школе «Итико», пришёл к Эйко и предложил ей помощь в защите. На следующий день Эйко и Таканэ встретились с Мива Дзюсо, одним из самых известных японских адвокатов и коллегой Одзаки по «Обществу исследований Сева», и тот согласился помочь, когда дело Одзаки будет передано в суд. Ещё одним другом Одзаки, немедленно пришедшим на помощь, был Мацумото Синъити. Он имел большой личный опыт в «коммунистических» делах и стал вырабатывать с Эйко стратегию помощи Одзаки. Жена Мацумото также помогала семейству Одзаки в тот период.
Все усилия оказались бесполезными: 29 сентября 1943 года Токийский суд вынес вердикт: «обвиняемый приговаривается к смертной казни».
Следует напомнить, что значительная часть интеллигенции периода господства военной клики гумбацу характеризовалась термином тэнко — «перевёртыши», «обращённые» или «отрёкшиеся». Увлечение марксизмом и коммунистическими идеями было в Японии модным и поголовным. Однако с начала эпохи Сева (с 1925 г.) к нему стали не просто относиться отрицательно, но принялись выкорчёвывать, арестовывая особо упрямых. Немалое их число предпочитали отрекаться от своих убеждений, причём делали это публично и часто становились ярыми противниками коммунистических идей и гонителями их сторонников (таким, к слову, был прокурор Ёсикава, потребовавший смерти Зорге). Среди них были и гисо тэнко — «прикинувшиеся отрёкшимися», ярким примером которых считается Одзаки. Его описывают как интересовавшегося и изучавшего марксизм в начале карьеры, а затем оставшегося марксистом в душе, но не выказывавшего это открыто.
Но Одзаки был не теоретиком марксизма, а (как он сам считал) политическим практиком, воспринимавшим происходившее как подтверждение положений марксизма. Он был уверен в том, что в Восточной Азии установится новый порядок. На допросах Одзаки говорил: «По моему мнению, точно так же, как Первая мировая война породила Советский Союз, Вторая мировая даст рождение многим социалистическим странам, прежде всего среди тех, кто потерпит поражение или будет истощён в войне. Результатом станет мировая революция. Я был уверен по крайней мере с июля 1941 и объяснял Зорге, что всё случится примерно так: 1) Советский Союз с помощью мирной политики останется в стороне от войн между империалистическими странами; 2) Война между странами Оси и англо-американскими странами (война модифицированных и истинных империалистических наций) затянется и приведёт ко взаимному уничтожению. Победа одной стороны вызовет социалистические революции в другой; 3) Из-за сравнительного усиления СССР даже сторона-победитель будет вынуждена обстоятельствами превратиться в социалистическое государство. Что до Японии, то её позиция на Дальнем Востоке и в Китайском инциденте будет означать, что независимо от того, что она предпримет — нападёт ли на Россию, будет ли сотрудничать с Европой и Америкой или продолжит продвижение на юг и даже добьётся временных военных побед над Англией и Соединёнными Штатами, — в ней, вероятно, произойдет социалистическая революция в результате полного национального истощения. Начнётся первая стадия трансформации Японии, самое раннее — в 1942 году. Поскольку внутренние революционные силы Японии будут слабыми в переходный период и поскольку будет трудно не только осуществить, но и стабилизировать революцию в Японии — и особенно в ходе сражения с англо-американским империализмом, — я уверен, что для Японии будет необходимо, освободившись от капиталистической структуры, сотрудничать с Советским Союзом и теми частями Китая, которые будут находиться под контролем Китайской коммунистической партии. Вот что я имею в виду под новым порядком в Восточной Азии»15.
То есть Одзаки надеялся, что после начала войны с США в конце 1941 года японские милитаристы своими решениями и действиями доведут страну до революции. После этого Япония могла заключить союз с СССР и коммунистическим Китаем для прекращения боевых действий на Дальнем Востоке и для начала построения социалистического общества. Он верил, что оказывавшаяся им помощь Коминтерну не только защищала родину коммунизма (Одзаки был решительным сторонником «продвижения на юг»), но даже намеревался лично консультировать советских лидеров. Он говорил Такэути Кинтаро — своему адвокату на втором судебном процессе, что надеялся с помощью Зорге лично встретиться со Сталиным, чтобы организовать переговоры Сталина с Коноэ и закончить войну на Тихом океане на условиях, благоприятных для Японии и СССР16.
Одзаки очень надеялся на то, что получит всего лишь долгий тюремный срок. 11 сентября он писал Эйко, что был потрясён, услышав, что прокурор просит для него смертную казнь. 27 сентября он написал: «Вердикт будет вынесен послезавтра. Хотя я просил тебя ранее верить в здравый смысл председательствующего судьи, я понимаю, что сегодня — не то время, когда главенствует здравый смысл. Я готов встретить худшее». 29 сентября 1943 года судья Такада Тадаси вынес ему смертный приговор (а в частной беседе говорил, что Одзаки — человек добродетельный, преданный своим идеалам и модель патриота).
Друзья настоятельно советовали Одзаки составить новое (пусть и фальшивое) покаяние, чтобы спасти свою жизнь. Он воспринял эту идею с негодованием, однако Кобаяси, один из его адвокатов, предложил написать новое раскаяние, в котором больше места уделить «национальной сути», и Одзаки с неохотой согласился. Он составил его очень быстро, но безо всякого вдохновения, и суд решил, что Одзаки в основе своей всё ещё остаётся марксистом. Однако надежда оставалась: к началу 1944 года друзья считали, что казнь Одзаки можно было бы оттянуть до поражения Японии в войне, или что Верховный суд, впечатлённый искренностью Одзаки, может заменить приговор на пожизненное заключение. В персональном плане все официальные лица, общавшиеся с Одзаки, действительно были «впечатлены его искренностью», но приговор так и остался без изменений. Возможно, он мог бы спасти себе жизнь, будь его «документ об отречении» составлен в достаточно униженных тонах; вместо этого он завоевал уважение своих судей, которые приговорили его к смерти.
Одзаки говорил следователю прямо и без лукавства: «Суть моего неприятия современной японской политики состоит в том, что у политических лидеров Японии отсутствует связное понимание направления, в котором движется мир… Со времён Маньчжурского инцидента военные продолжали неуклонно захватывать власть; политики же показали отсутствие проницательности и способности, необходимой для контролирования ситуации. Целью милитаристов во внешней политике является тесное сотрудничество с Германией — даже если это спровоцирует войну с СССР, а также с Великобританией и Америкой. Абсурдно то, что Япония мчится в направлении этой катастрофической войны… Прошло десять лет с тех пор, как я приступил к конкретной левой деятельности… но мои убеждения за этот период ни разу не изменились. По мере развития мировой ситуации я наблюдал, как мои идеи оказывались верными, и это укрепляло мою уверенность. В свою очередь, эта уверенность помогала мне преодолевать страхи и становиться храбрее. Так, я продолжал заниматься шпионской деятельностью, ставшей прямым выражением моей вовлечённости в левое движение»17.
Его характер и движущие мотивы исчерпывающе объяснил Ч. Джонсон: «Одзаки был марксистом, шпионом и изменником, но все эти бирки теряют своё значение, когда он рассматривается как индивидуальный политик. Он был просто нетипичен для своей страны и для своего века: как коммунист, как интеллектуал, как политик. […] Он жил, мыслил и действовал изнутри иерархии, однако основываясь на собственных идеалах; принципы своего поведения он выводил из независимой, личной оценки основных событий своего времени»18. И ещё: «Он был изменником по самым что ни на есть патриотическим причинам. Он стал предателем Японии, поскольку Япония не исполнила своего самопровозглашённого предназначения в Восточной Азии. Япония как азиатская страна не оправдала доверия многих азиатских модернизаторов, став более империалистической, чем сами империалисты: сперва в Корее, затем в Маньчжурии и, наконец, с самыми катастрофическими последствиями в Китае»19.
В промежутке между ноябрём 1941 и ноябрём 1944 года Одзаки написал жене более 200 писем, опубликованных в сентябре 1946 года под общим названием «Любовь — как падающие звезды». Кадзама Мититаро и Мацумото Синъити отобрали 238. Сперва некоторые из них появились в левом журнале «Народное обозрение». В своих посланиях Одзаки был предельно искренен и откровенен. Так, он писал: «Я не есть обычный коммунист. В терминах позитивной политической мысли я являюсь по сути националистом. Я думал, что война между США и Великобританией неизбежна, и ожидал, что она приведёт к самоосвобождению Восточной Азии. Одновременно я также верил, что это приведёт к идее международного сотрудничества. Моя ошибка состояла в непонимании крайней иллюзорности этого» (письмо от 5 марта 1943 г.).
Однако массовая популярность Одзаки исходила вовсе не из того, что он был марксистом, но из его индивидуальности, интроспекции и личного мужества, то есть из тех самых качеств, которые (за исключением личного мужества) в массе для японцев нехарактерны. Он не был простым наблюдателем событий, но активным их участником; он заплатил за свои убеждения жизнью.
Японская компартия пыталась заявлять, что Одзаки был одним из них, и использовать его популярность для утверждения коммунистического движения, однако без особого успеха. Особенно сильный удар по престижу КПЯ был нанесён, когда сводный брат Одзаки — Хоцуки (никогда с ним не встречавшийся) собрал всю возможную на то время информацию об одном из руководителей компартии Ито Рицу и в 1959 году опубликовал книгу «Живой Иуда». Суть его аргументации: после войны Ито Рицу глушил все дискуссии в левых кругах о деле Одзаки из страха, что раскроется его предательство — якобы именно он навёл полицию на след группы Зорге (что совершенно не соответствует действительности). Да, Ито знал Одзаки, но тот был для него своеобразным «политическим прогрессором», совместно с передовыми элементами из кругов высшей бюрократии, стремившимся к демократизации государственного аппарата изнутри.
В Японии фигура Одзаки никак не уходит из общественного сознания. Еще в 2010-х годах в токийских театрах шла пьеса режиссёра Киносита Дзюндзи «Японец по имени Отто», впервые поставленная 5 июня 1962 года. В ней Зорге не упоминается вообще; весь сюжет пьесы вертится вокруг стремления Одзаки спасти свою страну от неминуемого военного краха.
В этой же пьесе косвенно приводятся слова Одзаки из допроса от 1 апреля 1942 года, когда прокурор Тамадзава Мицусабуро спросил его: «Какими шпионскими приёмами вы пользовались?» Тот ответил: «Если вы имеете в виду тот способ, которым я собирал информацию, то могу сказать, что никогда не думал о так называемых технических сторонах шпионажа. Вы можете сказать, что мое не-техническое отношение само собой являлось техникой. Я общительный человек, люблю иметь дело с людьми самых разных социальных слоёв и извлекаю много информации именно из своей общительности. Моя шпионская работа не состояла в собирании и сопоставлении информационных фрагментов; вместо этого я выносил собственные суждения по конкретному моменту, а затем проверял по тем объёмам информации, которые подходили под общую картину происходившего и раскрывали его вероятное развитие. Соответственно, люди, встречавшиеся со мной, никогда не подозревали, что я выуживаю у них какие-то сведения. Во многих случаях люди просили меня выслушать ту или иную информацию, чтобы получить по отношению к ней мое мнение»20.
Эти высказывания приводятся как доказательство того, что Одзаки не считал себя шпионом и не был таковым. Впрочем, Зорге использовал тот же подход, что и Одзаки, — никогда не выпытывать информацию прямо от своих контактов; оба создавали себе образ важного источника информации, и их собеседники добровольно делились сведениями, дабы услышать их мнения.
«Хаос в политической обстановке довоенной Японии представлял идеальную атмосферу для шпионажа и способствовал также предательству со стороны самих японцев», — писал Ч. Джонсон21. Но можно ли говорить о предательстве со стороны Одзаки? Человека, совершенно искренне считавшего, что действует ради блага родной страны? Человека, всеми силами стремившегося удержать Японию от войны с СССР? Один из столпов неоконфуцианства XV—XVI вв. Ван Шоужэнь считал, что «знать и не поступать в соответствии с этим знанием означает не знать». Одзаки всегда поступал согласно собственным убеждениям; его поступки никогда не шли вразрез с его мыслями.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Айдзё ва фуру хоси-но готоку. «Любовь — как падающая звезда». Токио: Иванами сётэн, 2003. С. 85 (от 20 июля 1943 г.).
2 Гэндай-си сирё. Материалы по современной истории. «Мисудзу сёбо». 1962. Т. 2. С. 7.
3 Chalmers Johnson. An Instance of Treason (Ozaki Hotsumi and the Sorge spy ring). Stanford University Press, 1990. P. 30.
4 Гэндай-си сирё… С. 307.
5 Алексеев М. «Верный Вам Рамзай»: Рихард Зорге и советская военная разведка в Японии. 1933—1938 годы. Т. 1. М.: Алгоритм, 2020. С. 188.
6 Гэндай-си сирё… С. 8.
7 Chalmers Johnson. Op. сit. P. 114.
8 Ibid. P. 115.
9 Гэндай-си сирё… С. 7.
10 Гэндай-си сирё. Материалы по современной истории. «Мисудзу сёбо», 1962. Т. 3. С. 345.
11 Chalmers Johnson. Ibid. P. 155.
12 Гэндай-си сирё… Т. 2. С. 176.
13 Там же. С. 187.
14 Айдзё… С. 121.
15 Гэндай-си сирё… Т. 2. С. 129.
16 Аоти Син. Гэндай-си но магарикадо. «Поворотные моменты в современной истории». Токио, 1959. С. 191.
17 Там же. С. 10, 11.
18 Chalmers Johnson. Op. сit. P. 198.
19 Ibid. P. 5.
20 Гэндай-си сирё… Т. 2. С. 274.
21 Chalmers Johnson. Op. сit. P. 169.