Сотрудничество Красной армии и рейхсвера в 1920-е годы

Из истории военно-политических отношений

 

ЗУБАЧЕВСКИЙ Виктор Александрович — профессор кафедры всеобщей истории Омского государственного педагогического университета, доктор исторических наук, профессор

(г. Омск. E-mall: zubachevskiy@mail.ru)

 

Сотрудничество Красной армии и рейхсвера в 1920-е годы

 

Международная ситуация 1920-х годов требовала осторожности. В.И. Ленин 28 августа 1922 года писал генеральному секретарю ЦК РКП(б) И.В. Сталину: «С Германией теперь надо быть “мудрым аки змий”. Ни слова лишнего. Не “дразнить” зря ни Франции, ни Англии»1. Вместе с тем даже в Наркомате иностранных дел (НКИД) были противоречия: нарком Г.В. Чичерин считал, что Рапалло закончило «триумф победителей» в мировой войне, а замнаркома М.М. Литвинов видел в Рапалльском договоре только прагматическую цель — дипломатические отношения с Германией2.

В Германии в ноябре 1922 года после отставки правительства был сформирован так называемый деловой кабинет во главе с В. Куно3, в который вошли ряд реакционных политиков. Послом в Москве стал граф У. фон Брокдорф-Ранцау, писавший незадолго до своего назначения: «Военные эксперименты в России и с Россией сегодня бессмысленны»4. Он считал: «Сект (генерал Х. фон Сект, начальник управления сухопутными войсками, фактически главнокомандующий рейхсвером5 в 1920—1926 гг. — Прим. авт.) и его люди питают иллюзию, что сегодня возможна “политика Бисмарка”. Но Россия больше не империя Александра I и Николая I»6. Однако после начатой Куно «политики катастроф» (курса против Версальского договора, на достижение моратория на выплату репараций, который привёл к оккупации Рура Францией, Бельгией и обострению противоречий в стране7) посол спросил у председателя Реввоенсовета (РВС) РСФСР Л.Д. Троцкого о пожеланиях и целях России в отношении Германии «в связи с военным давлением Франции против нас». Троцкий ответил: всё зависит от поведения Германии в случае нападения Франции, если Польша по указанию Франции захватит Силезию, то «мы… вмешаемся». Брокдорф-Ранцау в письме министру иностранных дел Ф. Розенбергу от 23 декабря 1922 года расценил заявление Троцкого как политический успех Германии8.

Оккупация Рура в январе 1923 года ввергла Центральную Европу в военно-политический кризис. В Берлин поступала информация о возможном франко-польском выступлении против Германии, что заставило её обратиться за помощью к СССР. 15 января член Президиума Исполкома Коминтерна (ИККИ) К.Б. Радек информировал Сталина о своей и полпреда в Берлине Н.Н. Крестинского встрече с Сектом: «Главком спрашивал нас, как будет реагировать Совроссия на германо-польскую войну». Радек считал, что СССР не должен связывать себя конкретными обещаниями9.

Политику Советского Союза в Центральной Европе определило решение Политбюро ЦК РКП(б) от 18 января 1923 года: «Поручить РВСР (Реввоенсовету республики. — Прим. авт.) в срочном порядке разработать план… сосредоточения необходимых сил на западном фронте». «Известиям» и «Правде» было предписано напечатать статьи о польских авантюристах, готовивших нападение на Германию, Крестинскому — выяснить политику Германии в связи с занятием Рура и возможностью выступления Польши10.

В феврале 1923 года в Москве прошли переговоры делегаций РВСР СССР во главе с зампредседателя Э.М. Склянским и министерства рейхсвера во главе с генерал-майором О. Хассе, начальником войскового управления, которое представляло собой закамуфлированный, формально переставший существовать германский генеральный штаб. Они обсуждали возможности совместных военных действий против Польши, немецких военных поставок и финансовой помощи оборонным заводам СССР11. После переговоров Брокдорф-Ранцау спросил Чичерина о реакции России в случае оккупации Польшей части немецкой территории. Нарком уклонился от прямого ответа, отметив, что «наши силы едва ли достаточны, и неизвестно, как отнесутся к Красной армии в Германии в случае её там появления»12. Посол сообщил Куно в письме от 21 марта и о другом заявлении Чичерина: «Дружественные отношения германского и русского правительств важнее революционного взрыва»13.

Немецкие дипломаты поддерживали прагматиков в руководстве НКИД. В мае в германском посольстве в Москве состоялась беседа члена коллегии НКИД А.А. Штанге с экс-министром иностранных дел Веймарской республики А. Кёстером, заявившим, что «правильной целью внешней политики Германии было бы сближение с Россией… проводить эту политику нам (социал-демократам. — Прим. авт.)… мешают партийные разногласия с коммунистами, которые в Германии как бы монополизировали право говорить от имени России»14. Например, газета Компартии Германии «Die Rote Fahne» 22 апреля 1923 года опубликовала статью «Bereitschaft im Osten» («Готовность на Востоке») о подготовке СССР к наступательной войне: «…как соломинку растопчет русская армия польскую стену». Её автор сообщал о том, что якобы присутствовал на «конфиденциальном совещании», проведённом командующим Западным фронтом М.Н. Тухачевским15.

Германское посольство на основании разговоров с Чичериным констатировало советские «успехи “континентальной” ориентации, рассчитанной на… сближение с Германией», обращая внимание на то, что идея «континентального блока» заимствована наркомом у министра финансов Российской империи С.Ю. Витте16.

Позднее Чичерин говорил, что Рапалло предполагало обмен мнениями с Германией о «политической линии обоих правительств, причём, пока жив был Ратенау (министр иностранных дел Германии в 1922 г. — Прим. авт.), я с ним это делал; после его смерти Вирт (рейхсканцлер Германии в 1921—1922 гг. — Прим. авт.) хотел продолжить это, но он был слишком завален работой, а с момента прихода к власти Куно этого больше не было»17.

Переписка советских и германских дипломатов в январе—мае 1923 года свидетельствовала о благоприятных возможностях для развития отношений СССР и Германии, но позволяла усомниться в их стремлении к военно-политическому союзу. В июне Литвинов записал слова Брокдорфа-Ранцау: «У германского правительства складывается убеждение, что у нас имеется два течения: одно — наркоминдельческое, стоящее за постепенное и медленное разрушение Германии; второе — коминтерновское, считающее настоящий момент вполне подходящим для более решительных действий»18. Германский посол 29 июля писал Куно: «О политическом или военном союзе нет речи… мы должны… увязать восстановление русской военной индустрии с вопросом польского нападения»19.

Однако в июле Германия прекратила военные переговоры и ограничила поставки для советской оборонной промышленности, поскольку Политбюро ЦК РКП(б) использовало общий кризис Веймарской республики в интересах предполагавшейся европейской революции. Правда, Сталин на заседании Политбюро 21 августа подверг критике тезисы председателя Исполкома Коминтерна (ИККИ) Г.Е. Зиновьева «Грядущая германская революция и задачи РКП»: «Надо, чтобы Коминтерн отделывался общими фразами… конкретных директив он давать не должен»20. С учётом критики генсека Пленум ЦК РКП(б) 23 сентября утвердил тезисы Зиновьева, отметив, что Польша может «сыграть крупную роль в деле подавления пролетарской революции в Германии»21. Брокдорф-Ранцау требовал у Литвинова объяснений в связи с заявлениями лидеров РКП(б) о готовности спасти немецкую революцию путём уступок Польше за счёт Германии22.

Опасения Германии были не случайны. Политбюро направило члена коллегии НКИД В.Л. Коппа в Варшаву. Однако Сталин в написанной им во время заседания Политбюро 18 октября записке заметил: «Я думаю, что лучше отказаться от зондировки поляков… Поляков надо изолировать, с ними придётся биться. Ни черта мы у них не выведаем, только раскроем карты»23. Генсек оказался прав: переговоры Коппа в Варшаве, прошедшие 28 октября — 5 ноября, не принесли желаемых результатов24.

Правоту Сталина подтверждает письмо Чичерина генсеку, в котором он сообщил, что Польша отказалась подписать «документ, заключающий невмешательство во внутренние дела Германии и гарантии транзита при всяких переменах в её строе»25. Троцкий так объяснил позицию польского правительства: невмешательство «свяжет ему руки и в отношении Восточной Пруссии, и Данцига… Польша… не прочь захватить под шумок Восточную Пруссию, дав нам за это транзит»26.

С уменьшением остроты кризиса Веймарской республики готовность большевиков спасать ожидавшуюся немецкую революцию путём уступок Польше за счёт Германии исчезла.

Крах «германского Октября» стал предметом дебатов в декабре 1923 — январе 1924 года в РКП(б). Зиновьев связывал советизацию Германии с расширением собственной власти, но его хватило лишь на то, чтобы переложить ответственность за поражение на лидеров Компартии Германии и Радека. Конфликт амбиций в Политбюро ЦК РКП(б) помешал СССР пойти на открытую поддержку революционного движения в Германии и помог избежать возможного военного конфликта.

На состояние советско-германских отношений влияло и изменение международной ситуации в Европе. В связи с подготовкой западными державами дипломатического признания СССР 30 января 1924 года Литвинов писал Крестинскому: «Германия стремится воспрепятствовать нашему сближению с другими странами, чтобы не лишиться… монопольного положения в России»27.

Вместе с тем в военно-политической сфере взгляды руководства СССР и Германии во многом совпадали. Статс-секретарь МИД Германии А. Мальцан в сентябре сообщил германскому поверенному в делах в Москве О. Радовицу: «В восточногалицийском вопросе немецкие и русские интересы близки друг другу, а урегулирование виленского вопроса на основе принципа наций на самоопределение приведёт к тому, что Вильно отойдёт к Литве, а Западная Белоруссия к Советской Белоруссии, что в наших интересах». В декабре Копп заявил Брокдорфу-Ранцау о советском недовольстве политикой Польши в граничащих с Россией районах. По мнению Коппа, когда Германия выдвинет свои претензии в Верхней Силезии и Данцигском коридоре, возможно «германо-русское давление на Польшу». Мальцан констатировал, что «главной причиной беспокойства в Восточной Европе является несоблюдение этнографических принципов при установлении польской границы. Немецкие и русские интересы идут здесь параллельно… Германия и Россия решат… вопрос о возвращении Польши к её этнографическим границам»28. <…>

 

Полный вариант статьи читайте в бумажной версии «Военно-исторического журнала» и на сайте Научной электронной библиотеки http:www.elibrary.ru

___________________

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1 Ленин В.И. Неизвестные документы. 1891—1922 гг. М., 1999. № 399. С. 547.

2 Дух Рапалло: Советско-германские отношения. 1925—1933. Екатеринбург; М., 1997. С. 5.

3 Куно Вильгельм / Большая советская энциклопедия (БСЭ): В 30 т. 3-е изд. М.: Советская энциклопедия, 1973. Т. 14. С. 8.

4 Akten zur deutschen auswärtigen Politik (ADAP). Aus dem Archiv des Auswärtigen Amts. Ser. A: 1918—1925. Bd. VI. Göttingen, 1988. № 171. S. 357.

5 См.: Сект Ханс фон / БСЭ. М., 1976. Т. 23. С. 188, 189.

6 ADAP. Bd. VI. Göttingen, 1988. № 176. S. 365.

7 Куно Вильгельм / БСЭ. Т. 14. С. 8.

8 ADAP. Bd. VI. Göttingen, 1988. № 289. S. 590, 591.

9 Архив внешней политики (АВП) РФ. Ф. 04. Оп. 13. П. 78. Д. 49936. Л. 1—3.

10 Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 163. Д. 313. Протокол № 44. Пункт 4. О Польше (докладчик М.М. Литвинов). Л. 6, 6 об.

11 См.: Горлов С.А. Совершенно секретно: альянс Москва — Берлин, 1920—1933 гг. (Военно-политические отношения СССР — Германия). М., 2001. С. 79, 80.

12 ADAP. Bd. VII. Göttingen, 1989. № 125. S. 304.

13 Ibid. № 157. S. 374.

14 АВП РФ. Ф. 04. Оп. 13. П. 78. Д. 49941. Л. 22.

15 Там же. Ф. 165б. Оп. 2. П. 5. Д. 24. Л. 43, 44.

16 Там же. Л. 34. Чичерин упоминал о возможном создании «континентальной системы» с участием в ней Германии и СССР. См.: Советско-германские отношения 1922—1925 гг. Документы и материалы. Ч. 1. М., 1977. Д. 149. С. 236.

17 Беседа Чичерина с германским поверенным в делах. 27 мая 1925 г. / АВП РФ. Ф. 04. Оп. 13. П. 87. Д. 50119. Л. 39.

18 Беседа Литвинова и Брокдорфа-Ранцау. 4 июня 1923 г. / Там же. П. 78. Д. 49941. Л. 24.

19 ADAP. Bd. VIII. Göttingen, 1990. № 84. S. 220.

20 «Назначить Революцию в Германии на 9 ноября» // Источник. 1995. № 5. С. 126.

21 Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн: 1919—1943 гг. Документы. М., 2004. № 118. С. 185—202.

22 Беседа Литвинова с Брокдорфом-Ранцау. 22 октября 1923 г. / АВП РФ. Ф. 04. Оп. 13. П. 78. Д. 49941. Л. 51, 52.

23 Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн… № 122. С. 208 (сноска 1).

24 Опрос по телефону членов ПБ. Слушали: Предложение НКИД в связи с шифровкой Коппа. Постановили: Признать зондирование на данной стадии исчерпанным и дать тов. Коппу директиву о перерыве переговоров. Сталин / РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 373. Протокол 42. 2 ноября 1923 г. Л. 7.

25 Письмо Чичерина Сталину. 1 ноября 1923 г. / Там же. Приложения. Л. 8.

26 Письмо Троцкого Чичерину (копия Сталину). 2 ноября 1923 г. / Там же. Приложения. Л. 13.

27 АВП РФ. Ф. 082. Оп. 3. П. 113. Д. 74. Л. 21.

28 ADAP. Bd. XI. Göttingen, 1993. № 86. S. 202; № 212. S. 517, 518; № 230. S. 577, 578.

Штаб разделился на два враждебных лагеря…

Гражданская война

ГАНИН Андрей Владиславович — старший научный сотрудник Института славяноведения РАН, редактор отдела военной истории российского исторического журнала «Родина», кандидат исторических наук (Москва. E-mail: andrey_ganin@mail.ru)

«Штаб разделился на два враждебных лагеря…»

Дело об «измене» в штабе Северного фронта

В разгар Гражданской войны особую опасность для Красной армии представляли измены штабных работников, которые могли привести к неудачам на фронтах, поэтому сигналы о них привлекали пристальное внимание. Один из таких сигналов поступил в конце 1918 года из штаба Северного фронта. На расследование дела повлияла острая конфронтация между членами реввоенсовета (РВС) фронта, в результате которой оно было использовано не для выявления агентуры противника, а для сведения личных счётов. Так как документы по этому вопросу не были известны исследователям, даже в специализированных трудах о случившемся упоминается вскользь и без связи с обстановкой в штабе фронта1.

Начало разбирательству положил арест 4 декабря 1918 года 19-летнего А. Сергиенко (Сергеенко), пробиравшегося из Вологды в Архангельск через станцию Плесецкая2. Он был допрошен в штабе 18-й стрелковой дивизии И.П. Уборевичем и отправлен в Вологодскую ГубЧК, где его допрашивал видный чекист А.В. Эйдук. Затем арестанта направили в штаб Северного фронта, находившийся в Ярославле.

12 декабря на допросе в разведывательном отделении штаба Северного фронта Сергиенко признался, что был шпионом интервентов, намеревался обследовать онежское направление и станцию Обозерская, затем пробраться в Архангельск.

13 декабря 1918 года РВС Северного фронта сообщил о Сергиенко в Серпухов, в Реввоенсовет Республики (РВСР) С.И. Аралову и К.Х. Данишевскому3.

Работники штаба фронта предложили члену РВС фронта, комиссару штаба Е.М. Пятницкому отправить Сергиенко в Москву к видному большевику К.Б. Радеку (который на самом деле в то время находился в Германии). Следственная комиссия реввоентрибунала 6-й армии просила о смягчении участи задержанного, но Пятницкий не согласился и решил лично допросить шпиона.

В камеру к Сергиенко подсадили бывшего офицера, чекиста К. Благовещенского. Арестованный проникся к нему доверием и сообщил, что от расстрела в Вологде его спас новый командующий 6-й армией бывший генерал А.А. Самойло, который «будто бы служит на два фронта»4. В дальнейшем оказалось, что это было лишь предположение Сергиенко, считавшего Самойло выпускником Пажеского корпуса (который тот не оканчивал, учился в 3-й московской гимназии и в Московском военном училище5). Сергиенко полагал, что бывший паж не мог не быть на стороне противников большевиков. Себя Сергиенко также выдавал за воспитанника Пажеского корпуса, прожившего долгое время во Франции, но попытка комиссара Пятницкого заговорить с ним по-французски показала, что этого языка арестованный не знает.

Сергиенко рассказал Благовещенскому и о том, что начальник разведывательного отделения штаба Северного фронта вызвал его в Ярославль для отправки в Москву, где он будет освобождён и сможет связаться с другими агентами. Кроме того, Сергиенко заявил, что в штабе фронта работает крупный агент. Благовещенский специальной запиской доложил эти сведения Пятницкому.

В камере Сергиенко нашли начатое письмо председателю следственной комиссии станции Плесецкая А. Шаммесу. В нём была лишь одна фраза: «Я нахожусь в тюрьме». Адресат также заинтересовал чекистов. Сообщалось, что Шаммес приехал из Шотландии (а британцы активно участвовали в интервенции на Севере), выступал от имени шотландского совета, интриговал против видного советского политического деятеля М.С. Кедрова и вызвал неудовольствие чекиста А.В. Эйдука. РВС Северного фронта характеризовал Шаммеса как крайне трусливого6.

На допросе, проведённом Пятницким, Сергиенко, частично признав то, что рассказал Благовещенскому, в провокационных целях назвал вражеским агентом единственного ставшего ему известным штабного работника — бывшего капитана, выпускника ускоренных курсов военной академии, начальника штаба фронта Н.Н. Доможирова, который накануне беседовал с арестованным.

Конкретные факты против Доможирова отсутствовали, но в штабе фронта были заинтересованные в том, чтобы ему насолить. С подачи Пятницкого Сергиенко начал говорить о неких намёках Доможирова во время беседы. По его словам, начштаба якобы хотел показать, что он для Сергиенко — «свой человек». Вызвало подозрение и то, что Доможиров неверно изложил Пятницкому содержание своей беседы с Сергиенко7. Кроме того, арестованный утверждал, будто «во всех армиях и на всех фронтах у них есть “свои люди”»8, сообщил и другие важные сведения. Например, о том, что политическое руководство антибольшевиков Севера переписывалось с антибольшевистскими деятелями Востока России посредством шифровок с использованием Евангелия от Луки и от Матфея. Под давлением Пятницкого Сергиенко дал показания на нескольких священников, которые вскоре были арестованы. Вопреки запугиваниям расстрелом в Москве рвался в неё, полагая, что там сможет освободиться.

Пятницкий сообщал в Серпухов, в Полевой штаб РВСР: «…я, как вероятно и Вы, стою лицом к лицу с очень тяжёлыми вопросами. Уже давно Н.Н. Доможиров обращает моё внимание. Мною установлены его интимность с нашим телеграфом; часто поздно ночью в 3—4 часа утра я заставал Доможирова на телеграфе, шепчущегося с тем или другим телеграфистом или телеграфисткой. Когда я входил, — шептанье моментально прекращалось… Приглядываясь к нему, я укреплялся в своих подозрениях и теперь глубоко убеждён, что Доможиров — человек бесчестный. Но он работает, в особенности последнее время, прилагая все усилия к тому, чтобы оправдать себя в моих глазах, ибо он чувствует, что я ему не верю, и явно боится. Работник он хороший, заменить его некем, данных конкретных нет, и потому приходится мириться временно с таким положением.

Обращает на себя внимание его привязанность к Северному фронту, так, например, в октябре ему предложили быть профессором в Академии в Москве, жалованье великолепное, служба покойная, но он отказался. Фёдор Васильевич Костяев неоднократно предлагал ему превосходное место в штабе Революционного Военного Совета Республики. Он отказывался. Когда должен был приехать командующий фронтом Надёжный, то предполагалось, что он приедет со своим начальником штаба. Однако Доможиров и на этот раз не принял предложение Костяева и попросил у меня разрешения быть начальником административного отдела штаба фронта. Ко всему этому прибавьте телеграмму Доможирова от 3-го ноября с предложением назначить Глезарова (члена РВС Северного фронта. — Прим. авт.) командующим фронтом.

Мною приняты меры к выяснению деятельности Доможирова.

Но должен сознаться, что задача эта крайне трудна, в особенности, если принять во внимание, что я почти одинок, что ни на кого из наших комиссаров я положиться не могу, что военный контроль наш меня далеко не удовлетворяет, я просто боюсь давать ему серьёзную задачу. На частную же агентуру и на подкупы нужных лиц у меня нет ни средств, ни полномочий. Да и возможности нет уделять этому много времени.

В общем, моё впечатление таково, что в штабах Северного фронта свили себе густые гнезда контрреволюционные организации, имеющие непрерывную связь между собой и извне. Нужно много такта, много умения и опытности для того, чтобы распутать узлы безболезненно для фронта. Прошу на это обратить серьёзное внимание и прошу по поводу изложенного указаний»9. <…>

Полный вариант статьи читайте в бумажной версии «Военно-исторического журнала» и на сайте Научной электронной библиотеки http:www.elibrary.ru

___________________

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Иванов А.А. «Северная стража». Контрразведка на русском Севере в 1914—1920 гг. М., 2011. С. 162.

2 По другим данным, это произошло 2 декабря около станции Емцы (Кубасов А.Л. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией на Европейском Севере России (март 1918 — февраль 1922 г.). М.; Вологда, 2008. С. 154).

3 Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 24380. Оп. 7. Д. 55. Л. 4.

4 Там же. Л. 4.

5 Список Генерального штаба. Исправлен по 1-е Июня 1914 года (С приложением изменений, объявленных в Высочайших приказах по 18 Июля 1914 г.). Пг., 1914. С. 369.

6 РГВА. Ф. 24380. Оп. 7. Д. 55. Л. 14.

7 Там же. Л. 4 об.

8 Там же.

9 Там же Л. 5, 5 об.

РАЗВИТИЕ ТРАДИЦИИ АРТИЛЛЕРИЙСКИХ СОСТЯЗАНИЙ В КРАСНОЙ АРМИИ

Воинское обучение и воспитание

ДЯТЛОВ Владимир Васильевич — начальник Михайловской военной артиллерийской академии, генерал-майор, кандидат исторических наук

Развитие традиции артиллерийских состязаний в Красной армии

Традиция состязаний в отечественной артиллерии зародилась в XVI столетии. Пушкари Ивана Грозного соревновались в меткости стрельбы, демонстрируя её москвичам и иноземным гостям. Перед Отечественной войной 1812 года русские артиллеристы состязались в стрельбах по щитам, размер которых соответствовал всаднику на лошади, с дистанции 600—850 м. Каждый унтер-офицер (фейерверкер) или номер расчёта должен был самостоятельно навести орудие и поразить цель. На каждого отпускалось по три боеприпаса.

Состязательные артиллерийские стрельбы оказались востребованными в период военных реформ 1860—1870-х годов. Так, в декабре 1872 года в приказе по военному ведомству и артиллерии говорилось: «Для доведения искусства цельной стрельбы полевой артиллерии до возможной степени совершенства и заинтересования нижних чинов установить ежегодные по особой… программе состязательные стрельбы между наводчиками действующих батарей пешей, конной и казачьей артиллерии»1.

Состязания проводились в конце лагерного сбора. Сначала соревновались наводчики, затем батареи. Победители награждались ценными призами — серебряными часами с цепочкой (по одному призу на три батареи) и деньгами (14 рублей для пеших, 10 рублей для конных и мортирных батарей). Особым почётным призом был нагрудный знак из позолоченной бронзы в виде крестообразно сложенных стволов пушек.

Состязательные задачи соответствовали особенностям артиллерийских подразделений. Так, расчёты крепостных орудий должны были за полчаса произвести 12 выстрелов, «для получения приза Генерал-Фельдцейхмейстера требовалось получить не менее трёх попаданий в цель»2. Особенности проведения состязаний и оценки за выполнение огневых задач обсуждались на страницах «Артиллерийского журнала»3.

К организации состязаний русские артиллеристы подходили творчески. В 1901 году был предложен новый способ состязательной стрельбы. Чтобы приблизить её условия к боевым, две батареи вели своеобразную дуэль. Находясь рядом на огневых позициях, каждая из них вела огонь по цели, изображавшей батарею противника (орудия, номера расчётов, офицер). О результатах стрельбы докладывали наблюдатели, громко называя результат и поражённые элементы цели. Телефонисты передавали результаты стрельбы на соседнюю батарею посреднику, который выводил из состязания «поражённых» командиров и солдат. Побеждал тот, кто быстрее выводил из строя всю батарею «противника». Выяснилось, что батарея способна заставить другую прекратить стрельбу за 5—7 минут. Успеха достигала та из них, которая раньше открывала огонь и стреляла точнее.

Приказом по артиллерии № 124 от 27 июля 1905 года генерал-инспектор артиллерии свиты Его Величества генерал-майор великий князь Сергей Михайлович внёс изменения в правила состязательных стрельб4. Новые правила стрельбы были разработаны под руководством начальника Офицерской артиллерийской школы генерала А.Н. Синицына. Состязательные стрельбы стали проводить всеми батареями лагерного сбора артиллерии. От каждой батареи полевых, горных пушек и полевых гаубиц назначалось по одному орудию с шестью номерами (в лёгких, конных и мортирных батареях — с восемью номерами). Каждый из них в качестве наводчика производил по 7—9 выстрелов за 6—10 минут. Состязательные стрельбы наряду с другими мерами, предпринятыми в ходе военных реформ 1905—1912 гг., позволили заметно поднять выучку русских артиллеристов.

Во время Первой мировой и Гражданской войн артиллерийские состязания не поводились. Переход к планомерной боевой учебе мирного времени вызвал необходимость возрождения боевой подготовки как системы, стимулирования бережного отношения к вооружению и стремления к профессиональному росту. Для этого в трудных условиях послевоенной разрухи было принято решение о проведении артиллерийских состязаний с премированием личного состава. Если об артиллерийских состязаниях в дореволюционной Русской армии известно достаточно5, то об их организации и проведении в РККА сведений мало.

В возрождении этой традиции участвовал начальник артиллерии РККА Ю.М. Шейдеман. Кадровый военный, артиллерист высокой квалификации, он понимал необходимость внедрения в войсковую практику артиллерийских состязаний как эффективной формы стимулирования боевой подготовки. Организуя новое для РККА дело, он добивался выделения средств на награждение победителей состязаний. 5 августа 1922 года в письме начальнику инспекции главного начальника снабжений доказывал: «Всякое премирование за отличное знание соответствующей отрасли службы должно преследовать:

а) воспитательную, в военном смысле, цель;

б) развитие духа соревнования, опять-таки военного, а не коммерческого;

в) развитие стремления получать такой вид награды, который, являясь внешним отличием, свидетельствовал бы о выдающемся знании соответствующей отрасли военного дела и указывал бы на специальность таковой. Наконец, с внешней стороны, премирование должно выражаться в присвоении отличия, заключающего в себе идею общеармейского масштаба.

Ни одному из перечисленных принципов проектируемые… денежные отпуска не отвечают»6.

Ю.М. Шейдеман настаивал на увеличении количества призов. Он считал, что число окружных призов должно быть из расчёта по одному на каждую специальность каждой третьей из участвующих в состязании батарей.

Доклады из военных округов свидетельствуют, что число призов было значительным. К примеру, начальник артиллерии Московского военного округа в июле 1922 года докладывал: «Для производства состязательной стрельбы артиллерии МВО в текущем году требуется 14 призов состязательных из 14 часов и 70 нагрудных знаков»7. Общая призовая сумма на состязания, в которых должны были участвовать 42 орудия, составляла 126 тысяч рублей. <…>

Полный вариант статьи читайте в бумажной версии «Военно-исторического журнала» и на сайте Научной электронной библиотеки http:www.elibrary.ru

___________________

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Чернухин В.А. Традиции отечественной артиллерии. СПб.: Михайловская военная артиллерийская академия, 1996. С. 75.

2 Правила для производства состязательной стрельбы, применяемые в Карской крепостной артиллерии // Артиллерийский журнал. 1899. № 9. С. 805.

3 Карпов Я. К вопросу о состязательной стрельбе фейерверкеров в крепостной артиллерии // Артиллерийский журнал. 1900. № 1. С. 77—84; Капитан Аксёнов. Ещё к вопросу о состязательной стрельбе фейерверкеров в крепостной артиллерии, а также о состязательном вооружении // Артиллерийский журнал. 1901. № 9. С. 907—912.

4 Правила состязательной стрельбы полевой артиллерии // Артиллерийский журнал. 1905. № 10. С. 216—224.

5 Ибнояминов Р. Из истории артиллерийских состязаний // Военный вестник. 1985. № 2. С. 64, 65; Чернухин В.А. Указ. соч. С. 74—77.

6 Российский государственный военный архив. Ф. 20. Оп. 7. Д. 23. Л. 2.

7 Там же. Л. 5.